не билась с услышанным. Что за игра? Что за метка? Догадка мелькнула в Улиной голове, расставляя все по местам.
– Это реалити-шоу, да? Скрытые камеры, ведущий за дверью, все транслируется в Сеть?
– Не мельтеши и слушай. – Теперь Рэм не скрывал раздражения. – Ты же меченая, так?
– Что, прости?
– Меченая. – Он тяжело вздохнул. – Полынью.
Слова ударили Ульяну наотмашь.
– Черт, Ульяна, соберись! – Рэм схватил ее за локоть и легонько встряхнул. – Ты же видишь чужую смерть, я прав?
– Да. – Сердце пропустило удар.
– И чуешь запах горькой травы?
– Полыни. – Еще один пропуск такта, и тело ухнуло вниз.
– Значит, ты – меченая.
– О боже… Прости. – Уля зажмурилась. – Выходит, ты мне веришь? Я не свихнулась?
– Может, и свихнулась, мне-то откуда знать. – Рэм опять дернул плечом. – Но я тебе верю. Я тоже меченый. В некотором роде.
Уля распахнула глаза. Три года она мечтала услышать от кого-нибудь эти слова. Подтверждение, что мир и правда не таков, каким он кажется остальным. Что смерть выглядывает из глаз прохожих, нужно лишь знать, как ее рассмотреть. Что весь этот груз можно разделить хотя бы надвое.
Ульяна бы заплакала, но Рэм наблюдал за ней с плохо скрываемым презрением. И она осталась на месте, только обняла себя за плечи.
– Я очень… рада. Казалось, что я одна такая. Сошедшая с ума, наверное. Мне о стольком надо тебя расспросить…
– Нет. – Рэм снова потер переносицу и отвел взгляд.
– Что – нет?
– Нет, не одна. Нет, не надо. Я сам расскажу все, что ты должна знать.
Он явно хотел поскорее закончить разговор и уйти. Уля выпрямилась.
– Так на чем я остановился?
– На том, что я меченая. И не сумасшедшая. Наверное.
– Да… И Гус предлагает тебе сделку. Игру. Обмен. Называй как хочешь.
– Я ничего не понимаю. – Уля запустила пальцы в волосы на макушке. – Прости, я не хочу тебя задерживать, но это все кажется розыгрышем…
– У тебя есть еще варианты? Кроме Гуса.
– А сам он кто?
Оттаявший было на мгновение Рэм дернулся, как от удара.
– Это неважно сейчас. Он тот, кто может исполнить любое твое желание. Если ты выиграешь, конечно.
Рэм сказал это так, что Уля поверила каждому слову. И перед глазами сразу появился Никитка. В цветастой футболке и полосатой кепочке. Он смотрел на сестру, готовый рассмеяться, полный своей ребячьей силы. Живой.
– Любое? – хрипло спросила Уля.
– Ну почти, никаких восставших мертвецов. Это было бы неуместно. – Рэм сдавленно хмыкнул.
Никитка померк. Чудес не бывает. Конечно, никто не вернет ей брата. Но было много другого – материального, важного, – что она могла бы попросить. Деньги, работа, квартира. Прощение мамы.
– И что я должна сделать?
Рэм уже открыл рот, чтобы ответить, но в дверь решительно постучали. Так отрывисто и нервно могла стучать только Наталья. Но голос раздался Оксаны:
– Открывайте! Это общая кухня! Я буду жаловаться! – И чуть тише добавила: – Развратничают, небось. – Не будь рядом соседки, она выразилась бы куда крепче.
– Пойдем к тебе. – Рэм встал, дожидаясь, пока Уля подхватит остывшую коробку с пиццей.
Он пропустил ее вперед, так что Уля сама открыла дверь и шагнула за порог мимо окаменевших соседок. Только запираясь, Ульяна поняла, что три скомканные бумажки с Хабаровском торчат из кармана неаккуратным комком, и глупо хмыкнула. Пусть эти клуши думают что хотят. Правда никогда не придет в их головы. Куда проще решить, что новый сосед заплатил ей за компанию, чем поверить в происходящее на самом деле.
Рэм остался стоять у входа, прислонившись к стене.
– Так что я должна буду Гусу за исполнение желания? – Отчего-то Уле стало смешно и неожиданно легко на сердце, как если бы все это и правда была игра.
– Три подарочка, – в тон ей ответил Рэм.
Мушиные лапки
– Три подарочка, – повторила Ульяна, сдерживая нервный смех. – Как в сказках?
– Что-то вроде этого. – Рэм взлохматил волосы и огляделся. – Здесь мрачно.
Маленький коридорчик, ведущий в комнату, и правда наводил тоску. К стенам не хотелось прикасаться, обои были засаленными и склизкими на ощупь. Улина куртка висела на единственном крючке под самым потолком. Сваленная обувь, пухлый пакет для пакетов в углу и затоптанный палас.
– Проходи, – буркнула Уля и первой шагнула в комнату, радуясь, что застелила диван.
Она положила коробку с пиццей на столик, подняла было крышку, но передумала. Есть уже не хотелось, да и внезапная веселость пропала так же быстро, как появилась. Рэм отошел к окну, оперся кулаками на подоконник и остался стоять, рассматривая что-то в ранних сумерках. Он сгорбился, став меньше, мрачнее и отчего-то печальнее. Большая темная куртка делала его похожим на подростка, стащившего одежду у старшего брата.
– И что за подарочки это должны быть? Как видишь, у меня нет ничего ценного…
– Гусу плевать на… – Рэм помолчал, подбирая слова. – Привычные для тебя вещи. Деньги, драгоценности, недвижимость… Все это мелочи.
– И поэтому он спит на вокзале? – Уля попыталась улыбнуться, но Рэм вздрогнул и вжал голову в плечи.
– Я бы не советовал тебе говорить подобное. – Он продолжал смотреть в запотевшее от дыхания окно. – Или обсуждать это… с кем-либо.
– Думаешь, мне поверят, если я расскажу о бездомном, который дал мне двадцать тысяч и прислал тебя поговорить о подарочках?
Рэм хмыкнул.
– Не поверят. В том-то и дело, что не поверят. Ладно, неважно. Мне нужно объяснить правила, если тебе еще интересно.
– Но я могу отказаться, так ведь?
– Да, у тебя есть время до завтра, чтобы… Чтобы сделать правильный выбор. – Он кашлянул, прочищая горло. – Ты знаешь разницу между «умер» и «погиб»?
– Что, прости? – Сонная муха кружилась у потолка, присматривалась к открытой коробке пиццы, и Уля следила за ней, не в силах отвести взгляд от маленького тельца, потирающего лапки.
– «Умер» и «погиб». Ты знаешь разницу?
Рэм отвернулся от окна и присел на подоконник, скрестив руки на груди, – мелькнула травяная вязь татуировки, окольцевавшей запястье.
– По сути, это одно и то же, – нерешительно проговорила Уля.
– Нет, это кажется похожим, но суть совершенно разная. Умирают в постели от старости и болезни. Ты часто видишь такую смерть?
То, как легко и просто Рэм говорил о полыни, наводило жуть.
– Бывает, – прошептала Уля. – Но реже, чем… – И замолчала, не в силах подобрать слова.
– Реже, чем иную смерть, да? – Рэм поджал губы. – Убийства, кровь, ужас, последний хрип… Об ушедших таким образом не говорят «умер». Если жизнь отобрали, то человек гибнет. «Погиб» – совсем другое слово, совсем иная смерть.
Уля тяжело сглотнула. В ушах раздался оглушительный визг тормозов и глухой удар тела об асфальт. Уля впилась пальцами в рыхлую
