снова не повезло: навис непроницаемый туман, судно продвигалось малым ходом.
Над морем поминутно неслись отрывистые гудки, и вахтенные чутко прислушивались: не предупредит ли эхо об опасном соседстве скалистых берегов?
До рассвета бродили мы близ южного побережья Чукотки, Утро экспедиция встретила на пороге Берингова пролива, у цели плавания. Океан утих. И, словно набравшись новых сил, протяжно завыл гудок «Сталинграда». «Угу-у-у», — отзывались невидимые чукотские горы.
Ветер гнал серую мглу на юг, обнажая крутые берега и островерхие гряды скал, покрытые сверкающим снегом. Ничто не оживляло угрюмого пейзажа. Никаких признаков жилья, ни одного деревца…
«Сталинград» медленно входил в просторную бухту, скованную льдом; лишь у самого берега тянулся широкий канал, пробитый «Красиным».
Черные, с зеленовато-бурыми пятнами скалы и мох, подернутые снежной порошей; каменистые террасы, выщербленные ветрами, — такой запомнилась мне бухта Провидения.
Все столпились на палубе.
— Дым!.. Смотрите, «Красин»! «Красин»!
— А вот «Смоленск»!
— Какие-то домики…
— И вовсе не домики, а шалаши.
— Да это же чукотские яранги!
Оживление нарастало: сейчас мы встретимся с героями-летчиками, с челюскинцами…
На палубе «Смоленска» не было ни души, опустевшим казался и «Красин». Вдали на льду виднелись маленькие фигурки, двигавшиеся к поселку; впрочем, можно ли назвать поселком четыре-пять яранг, очертаниями напоминающих карусель? От яранг отделились два продолговатых пятна, они быстро приближались. Донесся лай, гортанные восклицания — к «Сталинграду» мчались упряжки, ими управляли чукчи в меховых кухлянках.
Они остановили разгоряченных псов в двух десятках шагов. Каюры приветливо улыбались. Видимо, никогда им не приходилось встречать такую флотилию: три больших судна сразу в глухом уголке Чукотки! Стоявший впереди коренастый чукча, покрутив головой, издал возглас непритворного удивления: «Ка-ку-мэ!» Другой прищелкнул языком, словно хотел сказать: «Бывает же такое диво!»
На мостике появился угрюмый капитан. Хриплым голосом приказал он спустить трап и завести ледовый якорь. Не спеша огляделся. Со всех сторон высились горы, и только опытный глаз мог отыскать «ворота», через которые мы вошли в эту бухту, спокойную, как замерзшее лесное озеро.
Чукчи вскочили на нарты и помчались к своим ярангам.
БУХТА ПРОВИДЕНИЯ
Спустившись на лед, я направился к «Смоленску». На палубу вели шаткие сходни. Из кубриков и кают доносились голоса, хохот, обрывки веселой мелодии. Откуда-то выскочил человек в морской тужурке, шустрый, с веселыми глазами.
Я остановил его:
— Где найти судовых радистов?
— Радиорубка за-кры-та на пе-ре-учет де-пеш, — пропел моряк. — Сомневаетесь? Серьезно, рация бездействует: непрохождение волн, какие-то помехи в эфире. Вы со «Сталинграда»?.. Пойдем к веселой компании, что ли?
Он повлек меня в кают-компанию, но вдруг передумал:
— Айда в кубрик! Всех медвежат еще не перетопили, слышите?
— Каких медвежат?
— Любых! Хотите — белых, хотите — бурых… Разве вы не знаете этой песенки? Ай-ай-ай!.. Ну, слушайте:
Двенадцать медвежат пошли купаться в море,
И там они резвились, играли на просторе.
Один из них утоп, ему купили гроб,
И вот вам результат — одиннадцать медвежат…
Знаменито, а? — засмеялся моряк. — Минут сорок уже поют на рекорд — со ста двадцати начали!..
В кубрике все сотрясалось, хор гремел:
…Тридцать четыре медвежат пошли купаться в море,
И там они резвились, играли на просторе…
За столом и на койках расположились человек пятнадцать. Мой быстроглазый спутник зашептал:
— Челюскинцы! Вот художник Решетников, физик Факидов, механик Колесниченко, гидролог Ширшов…
Корреспондент «Известий» Борис Громов неистово размахивал руками, а хористы, следя за движениями дирижера, с отчаянным выражением лица выпевали:
И вот вам результат — тридцать три медвежат…
До гибели последнего медвежонка оставалось еще с полчаса… На мое приветствие знакомые полярники поспешно закивали головами, стыдливо отводя глаза.
Шумно было и в кают-компании. В дальнем углу двое матросов-челюскинцев ловко отбивали чечеточную дробь. За пианино, перебирая клавиши, сидел молодой полнолицый атлет в сером шерстяном свитере.
— «Ермака»! — кричали ему.
— «Дунюшку»! «Дунюшку»!..
— «Три эсминца»! Нашу, балтийскую!.. «Три эсминца»! — перекрывал все голоса густой бас.
— «Ер-ма-ка-а»!..
Возле пианино, прислонившись к стене и скрестив руки, с неизменной трубкой в зубах стоял Виктор Львович Галышев. Рослый, широкоплечий Доронин, загородив половину инструмента, требовал неведомую «Рыбачку».
— Спой, Толя, «Три эсминца», — обратился Галышев к пианисту.
— Ладно, Виктор Львович, — сказал тот и оглянулся.
Какое знакомое лицо! Где я видел этого привлекательного человека? Галышев назвал его Толей… Воспоминания перенесли меня далеко-далеко от Чукотки — в Москву, в редакцию. Поздняя ночь. Склонясь над ярко освещенным столом, ретушер иллюстрационного отдела наносит легкие штрихи на фотографию, только что доставленную самолетом из Ленинграда. На ней изображен молодой человек в форме морского летчика… Да это же Анатолий Ляпидевский! Первый из Героев Советского Союза, проложивший воздушный путь в челюскинский лагерь!
Его коренастая фигура, широкая грудь, могучие бицепсы говорили о недюжинной силе, а голос, жесты и юношеская улыбка обнаруживали неисчерпаемую жизнерадостность. Встряхнув русыми кудрями, Ляпидевский взял несколько аккордов, и звуки его низкого баритона раскатились по небольшому залу:
Мы шли на вест, несли врагу гостинец.
Мы шли туда, как говорил приказ,
Одну к другой отсчитывая мили, —
Туда, где смерть подстерегала нас…
Кают-компания затихла. Полярников и моряков старшего поколения песня мысленно возвращала к героической эпохе гражданской войны… Контрреволюция угрожает рабочему Питеру. Стражу на морских подступах к великому городу несет Красный Балтийский флот. Ночью в Финский залив уходят три эсминца. Интервенты расставили кругом минные заграждения. Над морем сгустилась тьма…
Вот посмотри: ты видишь этот локоть?
Его в ту ночь не видел я, браток…
Насупив мохнатые брови, слушает Владимир Иванович Воронин, капитан «Сибирякова» и «Челюскина». Опустив подбородок на сжатый кулак, замер у шахматного столика Михаил Васильевич Водопьянов. Чуть шевелит губами, будто повторяя слова, Иван Доронин…
Взорвались все — один, другой и третий,
Столбы огня взлетели к небесам,
Над морем мчался злой, разгульный ветер,
И волны в страхе жались к берегам…
Ляпидевский еще раз ударил по клавишам, и последний аккорд угас.
Я протиснулся к Святогорову:
— Здравствуй, Саша.
— Здорово!
Подняв руку, Святогоров громогласно объявил:
— Нашего полку прибыло — «Сталинград» здесь!
Подошел Галышев:
— Не одни вы, друзья, опоздали. Вам помешали льды, мне — помпа…
— Я
