лепешки.
— Кау-кау! Кау-кау! — как воронята, запищали маленькие, окружив мать.
— Требуют лепешек, — улыбнулся зоолог. — Кстати говоря, они очень недурны.
Женщина уложила лепешки на блюдо с моржатиной и поставила перед гостями.
О многом хотелось нам расспросить чукчей, но беседа не ладилась — они не понимали по-русски, а наш толмач Владимир Сергеевич знал с грехом пополам десятка три чукотских слов, из которых едва ли можно было склеить хотя бы одну толковую фразу.
Возвращаясь к стоянке трех судов, мы шли гуськом по узкой снежной тропинке вдоль берега. Вдруг послышался окрик, напоминающий возглас каюра. Торопя упряжку, нас догонял высокий чукча, старший сын хозяина. Он соскочил с нарт, сунул мне в руку какой-то небольшой предмет, молча кивнул головой и тут же погнал собак обратно.
На ладони у меня очутился маленький идол, вырезанный из желтоватого моржового клыка. Тончайшие черные полоски и точки намечают растянутый до висков рот, скошенные, почти вертикальные брови, ноздри приплюснутого носика. Уши, как лопухи, свисают до самых плеч. Опущенные ручки слились с бедрами. Божок важно восседает, выпятив животик и выдвинув крошечные ножки ступнями вперед… Так выглядит миниатюрное существо, которое более тридцати лет украшает мой письменный стол. Художественное произведение чукотского костореза.
— Вас можно поздравить, — сказал Стаханов, разглядывая костяного человечка. — Какая изящная и тонкая работа! Прекрасный образец чукотской резьбы. Истоки этого искусства восходят к глубокой древности, оно передается из поколения в поколение…
Ровное гудение авиационных моторов прервало нашу беседу.
— Кто бы это мог быть? Неужели Маврикий? — забеспокоился Миша, мечтавший попасть на «Красине» в аляскинский городок Ном, где его друг Маврикий Слепнев со своим самолетом ждал прибытия ледокола.
— Вряд ли Слепнев, — сказал Владимир Сергеевич. — Вероятно, это Леваневский летит из Уэлена.
Из-за хребта показался «АНТ-4». Пилот планировал к посадочной площадке…
Мы ускорили шаг. Навстречу во главе группы шел, немного сутулясь, худощавый человек. Это действительно был Леваневский.
— Кто ваша спутница, Сигизмунд Александрович? — здороваясь с летчиком, вполголоса спросил Миша, указывая взглядом на невысокую широкоскулую девушку с черными косами и лукавыми глазами.
— Чукчанка, окончила школу в Уэлене, — сказал пилот. — Едет учиться в Ленинградский институт народов Севера.
Молоденькая чукчанка неплохо изъяснялась по-русски.
— Мое чукотское имя трудное, вам не выговорить. Зовите меня Верой, — предложила девушка.
— Ну и отлично — Вера! — воскликнул Миша и объявил девушке, что намерен написать о ней в «самой большой молодежной газете». — Рассказывайте: откуда вы, где учились, о чем мечтаете, не боитесь ли городской жизни?
— Боюсь? — улыбнулась она. — А чего бояться. Мне семнадцатый год. Я буду учиться, а потом вернусь к своим… Ой, как много здесь работы! Надо учить людей грамоте. Строить новые яранги. Лечить больных… Конечно, не одна я буду, нас много…
Вера родилась в береговом стойбище близ Уэлена — «один перегон упряжки». В семье шестеро детей. Отец — охотник, старый уже, прихварывает. Главный кормилец — старший брат. Однако он собирается жениться. Женится — уйдет из яранги. Это беспокоило девушку…
Когда у Веры не хватало русских слов, на помощь приходил командир-пограничник Андрей Небольсин, тоже прилетевший на «АНТ-4». Он прожил в этом крае несколько лет и свободно владел местными языками.
В кают-компании «Смоленска» шумно приветствовали новых пассажиров. Женщины «Челюскина» повели Веру к себе.
— До концерта времени хватит, наговоритесь, — сказала метеоролог Ольга Николаевна Комова. — Девушке надо поесть и отдохнуть.
— Кон-церт? — переспросила Вера. — Это театр? К нам приезжал театр из Петропавловска, артисты…
— Встретимся через полчаса в кают-компании! — крикнул Миша вслед девушке и, взмахнув блокнотом, побежал в носовой твиндек, также отведенный под жилье.
Этот мрачный уголок судна получил неофициальные наименования: «люкс на носу» и «салон у бушприта». Впрочем, никто на комфорт не претендовал: население «Смоленска» быстро росло и приближалось уже к двумстам.
До самых сумерек, пока судовой колокол не начал созывать на концерт, мы просидели с Андреем Небольсиным. Мой собеседник оказался на редкость скромным.
— Чем интересным могу я поделиться? — говорил Небольсин. — Вы и без меня, наверно, всё знаете. Будь я, допустим, специалист — этнограф либо экономист, другое дело…
Постепенно он становился словоохотливее, а под конец так увлекся, что я едва успевал записывать.
На Чукотке он изъездил десятки тысяч километров, побывал во всех стойбищах и поселках, разбросанных вдоль побережья двух океанов, и не раз проникал в глубь полуострова к оленеводам-кочевникам. Известие о гибели «Челюскина» застало его в бухте Лаврентия. Спустя полчаса пограничник уже гнал упряжку в Уэлен.
— Уэленская тройка помощи челюскинцам подготовила свой план спасения, — рассказывал Небольсин. — Они намеревались мобилизовать шестьдесят упряжек и отправить их на запад, к мысу Онман, а оттуда по льду в лагерь челюскинцев; предполагалось, что самолет будет указывать каюрам путь, сбрасывать продовольствие людям и корм для собак. Затею эту я не поддержал. Посудите сами: собрать шестьдесят упряжек — значит, оставить все население района без транспорта, лишить чукчей возможности охотиться, обречь их на нужду, а сама экспедиция не сулила ничего доброго… Тут пришла радиограмма от товарища Куйбышева: ввести Небольсина, то есть меня, в состав тройки. Я поспешил в Ванкарем. У мыса Онман встретился мне полярник с Северного, человек весьма пылкий, ему тоже страсть как не терпелось: «Надо немедленно двинуться с собаками к лагерю!» Оказывается, он уже обращался к чукчам, но те разумно возразили: «Тебя мы не знаем, но знаем, что ты замерзнешь и пропадешь…»
— А ведь мне, товарищ Небольсин, одно время тоже думалось, что с помощью упряжек удастся спасти челюскинцев, — признался я.
— Что вы! Совершенно безнадежное дело. Подумайте, сколько было бы жертв!.. Впрочем, человеку, незнакомому с Севером, такое заблуждение простительно, — заметил Небольсин и продолжал: — Базой спасательных операций стал Ванкарем. Тамошняя фактория получила по радио распоряжение: приобрести сто голов оленей и перегнать их в Уэлен — для питания челюскинцев. А на Чукотке купить живых оленей немыслимое дело. Почему, спросите вы?.. Много лет назад американцы задумали разводить оленей на Аляске и решили приобрести у чукчей большое стадо. По местному обычаю, чукчи согласились продать оленей не живьем, а только на убой. Американские скупщики не возражали, но попросили забить оленей на берегу, неподалеку от их судна. Когда же стадо пригнали к побережью, чукчей-пастухов напоили спиртом, а оленей увезли живьем. Вскоре на Чукотке вспыхнула эпизоотия, погубившая огромные стада. Это бедствие шаманы
