а сама думает:
"Чего она ищет, не видать ей как своих ушей…"
И так же коварно завладела золотым подносом и золотой наседкой с цыплятами.
Когда же вернулся царь с охоты и принесли ему молока, решил он того молока не пробовать, выплеснул его украдкой и сразу же притворился глубоко спящим.
А колдунья, видя, что царь заснул и вверившись силе своего зелья, снова привела странницу в царскую опочивальню с тем же уговором, что в прошлые ночи, а сама удалилась. Снова припала несчастная к царской постели и, заливаясь слезами, воскликнула:
— Фэт-Фрумос! Фэт-Фрумос! Сжалься над двумя неповинными душами, что вот уже четыре года страшной карой терзаются. Протяни правую руку твою, обними меня, чтоб рассыпался обруч железный и явилось на свет дитя твое, ибо не под силу мне больше это бремя!
Сказала, и словно во сне протянул Фэт-Фрумос руку. Лишь коснулся стана ее — со звоном рассыпался обруч, и без всяких страданий разрешилась она младенцем.
Поведала царица мужу, какого горя она натерпелась с той поры, как он покинул ее.
Не дожидаясь рассвета, поднялся царь, весь двор на ноги поставил, велел колдунью к себе привести со всеми сокровищами, обманным путем от царицы присвоенными. И еще велел привести кобылку необъезженную и мешок, полный орехов, и привязать к хвосту кобыльему тот мешок и ведьму и отпустить кобылу на все четыре стороны. Как велел, так и сделали. Поскакала кобыла, и где орех падал, там и от ведьмы падал кусок; когда же совсем отвалился мешок, то и ведьмина голова отвалилась.
А была эта ведьма той самой свиньей, которая с поросятами в луже барахталась и от которой старику Фэт-Фрумос достался. Колдовскими чарами превратила она Фэт-Фрумоса, господина своего, в поросенка сапного, шелудивого, с тем чтобы поженить его на одной из одиннадцати дочерей своих. За это и казнил ее Фэт-Фрумос ужасной казнью. А слугу своего верного великими дарами одарили царь с царицей и от себя не отпускали до конца его дней.
А теперь припомните, люди добрые, что не справил Фэт-Фрумос свадьбу в свое время. На этот раз отпраздновал он сразу и свадьбу и крестины такие, каких никогда еще не бывало и, верно, не будет. И лишь только подумал Фэт-Фрумос, тут же явились и родители молодой царицы, и дед со старухой, взрастившие его, снова в царский пурпур одетые, и посадили их во главе стола. Кого только не было на богатой и пышной свадьбе! И длилось веселье три дня и три ночи, и еще поныне длится, если не кончилось.
СКАЗКА ПРО СТАНА — ВИДЫ ВИДАВШЕГО
Жил-был на свете человек немолодой, холостой, по имени Стан. Сызмальства оказался он среди чужих людей, не знал ни отца, ни матери, ни родных, от которых мог бы ждать помощи и защиты.
Скитаясь бесприютным мальчишкой, побираясь от двери к двери, нашел он себе, наконец, пристанище в большом красивом селе.
Тут, служа верой и правдой то одному, то другому, скопил он себе к тридцати с лишком годам деньжат немного, приобрел несколько овец, телегу с волами и коровенку молочную. Потом хатенку себе поставил и стал работать уже на себя, оставшись в том селе навсегда. Как говорится, и камень мхом обрастает, если долго на месте лежит.
Когда же оказались у парня и дом и добро порядочное, то вовсе о покое забыл он, не стал на месте сидеть, как вода не стоит на камнях, и сон его почти не брал, до того он был к работе ретив. Не успеет с одной стороны приехать, как уже в другую едет, и со всеми делами своими один-одинешенек справляется. Конечно, нелегко ему было. Некому в его отсутствии за домом и за скотинкой как следует присмотреть. Но что было делать бедняге? Не разорваться же, ведь только-только своим очагом обзавелся, а сколько пришлось вытерпеть, пока обрел он свой дом, один господь бог знает! Вот и метался он во все стороны, работал, сколько сил хватало, только бы нужду оседлать, а там уж видно будет.
Все бы ничего, да тоска одолела. В рабочие дни еще куда ни шло, с головой в работу уходил и скучать забывал. Зато в долгие зимние ночи, когда метель завывала жутко, да если еще праздник вдобавок выпадал, не знал, он, что делать, куда приткнуться. Как в песне поется:
От тоски бегу я к людям,
А тоска за мной повсюду;
От тоски бегу домой,
А тоска бежит за мной.
Уж так, видать, создан человек, что не жить ему одному. Много раз задумывался парень о женитьбе, но стоило ему вспомнить, сколько натерпелись другие от своих жен, как сразу же брали его сомнения и откладывал он со дня на день, с четверга до дождичка это, как говорил он, щекотливое дело и все думал о многом и многом… Одни говорят, что жена — мешок бездонный. Что бы это значило? Других послушать — избави боже от жены ленивой, лживой и расточительной; третьи еще невесть чем стращают, не разберешь, чему верить, чему нет. Правда, случалось ему немало и мужчин видеть безвольнее и слабее самой слабой женщины… Нередко он спохватывался, что сам с собой разговаривает, будто умом тронутый… а все не мог решить: жениться… не жениться?..
То, говорит, осенью женюсь, то зимой, то весной, то летом, то снова осенью, когда листья увянут; а между тем и сам-то вянуть начинает, — и все холостой, женитьба ни с места. А ведь как говорят? До двадцати годов сам человек женится, до двадцати пяти — другие женят; до тридцати баба сосватает; а уж после тридцати только черт с этим справится.
Так оно и случилось с нашим молодцом — ни сам не женился, ни друзьям, ни даже бабам — уж на что они бедовые, и притворщицы, и въедливы — не удалось оженить его.
Был Стан нрава молчаливого, но уж когда выдавал словечко, то была слово словом, и к месту сказывалось и не каждый с ним спорить мог.
Немало находилось охотников заполучить его в зятья, но парень был себе на уме, нелегко на уговор поддавался. Со временем наскучило это дела и бабам, и друзьям, и махнули они на него рукой, дескать, пусть сам с собой делает,
