классической музыке. «Антон, – говорила она, – ты не можешь считать себя интеллигентным человеком и не любить Стравинского!» А он не любил… Почти еженедельные посещения театров и консерваторий были ему в тягость. Тем более, что предпочитала она классику весьма необычную: модернистскую, экспрессионистскую и сюрреалистическую, которая для слушателя неподготовленного звучала, скорее, как какофония. Но постепенно он научился, глядя то на ожесточённо размахивающего руками дирижёра, то на люстру, то на одухотворённый профиль жены в полутьме бархатной ложи, то на её декольте, вздымающееся в такт музыке, млеть и впадать в блаженное оцепенение.
IV.
Через день бывший заведующий лабораторией по разработке искусственного интеллекта стоял в ряду скудно одетых и разнообразно вооружённых людей, построенных на песке напротив заполненных народом трибун кесарийского ипподрома. Перед строем важно прохаживался толстяк-ланиста и вещал:
– Я, Гней Берцеллиус, владелец лучшей школы гладиаторов в этой части подлунного Мира, с гордостью представляю вам, о славные кесарийцы и гости столицы Иудеи, своих бойцов! – Тут он сделал паузу, пережидая реакцию трибун. Судя по восторженным воплям, зрители были очень хорошо знакомы и с ним самим, и с его школой. – Начну с тех, кого мне не жалко будет потерять сегодня, – он подошёл к кучке негров в набедренных повязках, стоящих на левом фланге. – Если сегодня они пойдут на корм хищникам, я не буду плакать. Ибо мясо четвероногой скотины стоит дороже мяса скотины двуногой, которое не поставишь на стол, чтобы насытить семью и гостей. Хотя в племенах, родом из которых эти ленивые бездельники, оно и почитается деликатесом.
В этом месте он сделал паузу, чтобы дать возможность зрителям оценить шутку. По рядам прокатился смех, послышались крики:
– Туда им и дорога!
– А что? Звери, они тоже есть хотят!
Дав трибунам угомониться, толстяк продолжил:
– Однако и среди отбросов попадаются примечательные экземпляры. Например, вот это дитя саванны, – он указал на длинного, поджарого, покрытого ужасными шрамами негра с суковатой дубиной в руке. – На прошлых играх он голыми руками разорвал пасть тигру, а после зачем-то попросил подать себе на ужин жаркое из его… как называют эту часть тела греки – фаллоса. А я, к вашему сведению, придерживаюсь старой традиции – потчевать гладиаторов, одержавших победу, чем они пожелают. Но в пылу битвы он не разглядел, что это была тигрица… Чтобы не огорчать беднягу, я приказал приготовить ему орган его коллеги, погибшего в тот день на арене… Смотрите, скалится, понимает, что говорят про него. За пять лет так и не освоил латыни, глупая обезьяна!
Пока трибуны радовались простоте африканца, ланиста перешёл к паре с трезубцами в руках и рыболовными сетями, закинутыми за спину. Они выглядели так, как будто собрались охотится на самого морского дьявола.
– А вот эти парни мне уже по-настоящему дороги, ведь именно они будут кормить меня рыбой и кракенами, когда я удалюсь на покой. В том, что они доживут до этих благословенных времён, я почти не сомневаюсь – такие они славные воины. Вот этот красавец, Агмон, грек по происхождению, потомок Посейдона, в одном бою запутал в сети и затем пронзил насквозь троих мурмиллонов нашего досточтимого ланисты Ефраима, – и он насмешливо посмотрел на своего коллегу, стоящего в тени трибун вместе с другими ланистами. Тот попытался возразить, но его голос потонул в криках толпы, очень хорошо помнящей подвиг ловкого эллина…
Пока ланиста рекламировал свой товар, попутно не забывая поносить конкурентов – таких же торговцев человеческим мясом, как и он сам, Антоний осмотрелся.
Ипподром растянулся вдоль моря с севера на юг. Западная сторона его была ограничена лишь невысоким каменным парапетом, за которым блестело море. Вдоль парапета примерно через каждые десять метров стояли солдаты с копьями и красными щитами с золотыми молниями на них. Южная и северная трибуны полукружьями охватывали засыпанное песком поле и разделялись воротами. В середине восточной были три арки, ведущие в помещения под трибунами, где находились специальные загоны для животных и гладиаторов. Над арками – богато украшенный имперскими вымпелами балкон под красным балдахином. На балконе можно было рассмотреть людей, по большей части одетых в белое. Среди них сиял золотом панцирь, надо полагать, самого Понтия Пилата. На скамьях по сторонам от VIP-ложи алели военные плащи. Дальше всеми цветами ярко пестрели одежды зажиточных граждан, ещё дальше растеклась серая пелена бедняцких дерюг. За восточной трибуной возвышалась стена с колоннадой, укрывающая зрителей своей тенью. На ней – бронзовые фигуры античных богов и героев.
Ипподром изначально строился не для проведения гладиаторских боев, а только для скачек, поэтому с мест, расположенных далеко от его центра, едва ли можно было хорошо разглядеть, что происходило перед прокуратором и его приближенными; но тем не менее они были заполнены. Антоний припомнил, как Тиберий рассказывал, что в Кесарии есть амфитеатр, но он слишком мал и подходит только для театральных представлений.
Дул лёгкий бриз. Когда он замирал, из-под трибун начинало нести зверинцем – кошачьей мочой, лошадиным и человеческим потом.
Тем временем ланиста оказался совсем близко к тому месту, где стоял новичок:
– …дорог мне как родной сын. Трижды был триумфатором в Римском Колизее. Мечтает победить он и здесь, ибо прокуратор дарует свободу победителю. Таково условие этих Великих Игр. Слава великому Понтию Пилату несущему Иудее благоденствие и просвещение! – последние слова Берцеллиуса потонули в восторженном рёве трибун. Переждав его, ланиста продолжил с укоризной: – Эх, сынок… Разве плохо живётся тебе в моем доме? Что будешь делать ты на свободе? Ты же больше ничего не умеешь, кроме как драться и пить вино с девками!
Эти слова относились к поверженному накануне гиганту, германцу Хагану, который стоял по левую руку от Антония. На нем был роскошный шлем с гребнем в виде позолоченного грифона с крыльями из черных перьев. В ответ на приветственный гул и хохот трибун гигант выхватил из ножен меч, потряс им над головой и взревел, как голодный Минотавр. Оружие в его ручище казалось игрушечным.
Ланиста, заканчивая представление своей школы, самым последним познакомил зрителей со своим новым приобретением:
– И, наконец, Урсус Мартан! Человек без прошлого. Опасный сумасшедший. Неделю назад обнаружен патрулём возле акведука. Его попытались задержать, но он, будучи безоружным, легко одолел пятерых легионеров… Один из них теперь мертв. Мир праху его…
Паузу, которую подвесил ланиста, заполнили возмущённые крики и проклятия зрителей.
– Если бы не ловкость и мужество досточтимого декуриона Тиберия Порциуса, он бы скрылся в ночи и скольким ещё суждено было бы погибнуть от его руки… Солдаты хотели растерзать
