Получаю заказное письмо одна женщина из Любляны просит провести с ней терапию.Я отказываю и в утешение обещаю сделать это на следующий год, хотя и не представляю себе, что тогда буду делать. Неопределенность гложет меня. Молю Бога дать мне силы для расставания.
В размышлениях о причинах того, что я стремлюсь стать священником, для меня становятся ясны две вещи: нужно быть призванным Богом и посланным общиной – чтобы свидетельствовать о Нем в мире, который срочно нуждается в покаянии.Я того мнения, что священники будущего должны работать сообща, а не в одиночку; миряне и священники, женщины и мужчины должны в будущем сплотиться в духовную общину и оттуда общими усилиями вести душеспасительную работу; все остальное – не эффективно.
Тот факт, что один священник занимает, огромный приходской дом, возмущает меня, такого не должно быть.
Третья неделя
Сегодня был свободный день. Мы поехали в Регенсбург, чтобы посмотреть город и сделать покупки. Вместе с Алексом мы разыскали китайский ресторан; после чего пообедав, купили себе по кимоно. У нас было ощущение, что мы должны что-то выкинуть сумасшедшее. Кто-то заметил, что когда мы появляемся на горизонте, подымается занавес. Какая-то доля истины в этом, пожалуй, есть.
«Благодарение» – тема моей медитации. Я благодарю Бога за то, что Он открыл мне путь к паллоттинцам.
Общество Католического Апостольства полностью, в духе его основателя Винценца Паллотти, посвящает себя делу евангелизации воспитания, обучения, заботе о людях, находящихся на обочине общества, поддержке нуждающихся и калек – в цирке, в аэропорту с привлечением ко всему этому мирян. Ощущается мужество дерзания, мужество новых путей.
Читаю как раз Иоанна: 13 – об омовении ног. Пугающая мысль охватывает меня: до сих пор я слишком мало мыл другим ноги, скорее – головы. Пора встать на колени.
Размышляю о страстях Христовых. Высший суд – лучше бы сказать: Нечистый суд, который заносчиво считал себя высшим.
Я спрашиваю себя, где мое место в этих страстях; сперва вижу себя в Симоне из Киринеи, несущим по своей воле чужое бремя, потом – в Петре, столь жалко посрамившем себя; и снова – привратником, причиняющим боль.
Третья неделя приближается к концу. Я чувствую себя легко и свободно. На дворе прекрасная солнечная погода, способствующая хорошему настроению; рядом слышится смех Алекса: он как раз читает одно из моих стихотворений. Я рад, что он совершает духовные упражнения не так остервенело, как два других наших собрата. Некоторые, несомненно, хорошие христиане, но они выказывают так мало духовной раскованности.
Марк 16: Иисус завещает своим ученикам исцелять больных. Я спрашиваю себя, почему сегодня так мало священников думают об этом и почему этот завет Христа настолько забыт ими? Не должны ли мы усиленнее молиться о даре исцеления, утешения, учения? Я верю, что этот завет и сегодня остается в силе и что Бог хочет одарить нас своими дарами, но страх и чрезмерная рациональность стоят нам поперек дороги.
Четвертая неделя
Меня посетил один из собратьев. У нас была продолжительная беседа. Он жалуется на одиночество и отсутствие друзей. Вечером я вставляю ему в дверь стихотворение, написанное мною специально для него.
Ожидание окончания упражнений делает продолжительные медитации почти невыносимыми; и мои мысли разбегаются.Я выхожу на двор и заряжаюсь живительными солнечными лучами.
Мне становится не по себе, когда я думаю о множестве писем, которые набрались за эти четыре недели. Следующие недели снова будут заполнены писанием, телефонными разговорами и чтением нововозникших книг.
Я подвожу итоги. Помимо некоторых горьких выводов, я испытываю чувство благодарности, уверенность и радость при мысли о плодах медитаций: ясность в осознании своего призвания, поощрение следовать и дальше по этому пути, уверенность, что я любим. Я осознаю, сколь многим я обязан своим родителям, которые своим толерантным и без устрашений воспитанием, внушили мне образ милостивого Бога.
УПРАЖНЕНИЕ В УМИРАНИИ
Последующие страдания от упражнений были очень болезненными. Последовали самые тяжелые месяцы моей жизни, все причиненные мне ранее кем-либо раны всплыли вновь в моем сознании и развязали во мне страшный хаос. Вдруг мне стало ясно, насколько крепко я связан со своим прошлым, какие страхи обуревают меня при мысли о будущем и в результате этого как мало я живу в настоящем.
Пережитая тесность послушания и узколобость некоторых моих собратьев досадили мне так, что на протяжении ряда недель мне постоянно не хватало воздуха, и у меня установился затяжной бронхит. Отец Лайнгер и его последователь, руководитель послушников П. Крец, смотрели на групподинамические процессы с невозмутимостью и пониманием, в то время как некоторые мои собратья по послушанию справлялись со всем этим гораздо хуже и проецировали свои проблемы на меня. Несомненно, и сам я был в эти дни раздражен, многое критиковал с обычной для меня откровенностью и прямотой, находя отдушину в своем вновь обретенном даре фокусника.
Но тем не менее у меня было преимущество, которым другие не обладали или обладали в слишком малой степени: это был опыт жестко выстраданного существования частного терапевта в упорной борьбе с чиновниками, причем и цена заплаченная за это – «deformation professionelle» – обусловленные профессией – отклонение от нормы, свойственное каждому борцу в одиночку после столь долгих лет реализованной индивидуальности.
Теперь же я должен научиться расставаться, в каком-то смысле умирать. Меня одолевали бессонница, вечерняя прожорливость и повышенная раздражительность по отношению к реакциям моих собратьев. Насыщенность распорядка дня не позволяла сосредоточиваться на чем-то одном; таким образом предусмотренные расписанием перерывы (молитва, созерцание, вкушение пищи, уроки…) – вызывали и определенное стрессовое состояние. Мы все спрашивали себя, виновны ли мы в этом сами или здесь и на самом деле следует что-то изменить. Однако окончательный ответ не был найден.
Больше всего досаждала моим собратьям их беспомощность приклеить мне тот или иной ярлык. Я не давал втиснуть себя в определенную роль, не соответствовал их представлениям, ускользал от их нападок. Это вызывало у некоторых ярость и разочарование.
В этой фазе расставания со всем, что мне было так дорого, с налаженной по собственному усмотрению жизнью и со всеми моими радужными надеждами, мне казалось, что мне больше не помогает и молитва; опыт духовной сухости плюс – чувство, что ничто, абсолютно ничто не движется вперед, доконали меня. Я спасался находя понимание у своих друзей Алекса и Дитмара, и в углубленном чтении только что вышедшей книги Герберта Мюленса «Впервые с Богом», и таким образом я сумел в какой-то степени восстановить свое равновесие. Тот факт, что у большинства моих коллег казалось, что нет никаких проблем, меня не удивлял; ведь они приходили прямо со школьной скамьи, были скорее приспособлены, некоторые боязливо настроены – лишь бы не бросаться в глаза и не имели еще никаких жизненных концепций, которые им приходилось бы защищать или от которых надо было отказываться.
И тем не менее я должен был научиться отпускать! Сделать это своими силами мне никак не удавалось. Я молил Бога об исцелении от отрицательных воспоминаний, о внутреннем освобождении ото всех связей, которые делают меня неспособным по-детски непосредственно принять Божественную заботу, как Божий дар. Я понимал, что мне следует реализовать и прощение: простить за причиненные мне раны, но простить и самому себе – открыв Богу всё свое недоверие и свои бессердечные отношения с окружающими. Иначе как же я смогу быть убедительным свидетелем Его Евангелия?
К концу периода послушания, который был по сути годом подготовки, я почувствовал себя свободней и раскованней. Когда я разбирал и приводил в порядок свои дневниковые записи, я обнаружил одну записку, сделанную в первый день послушания: «Когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь!» (Ин.21:18)
Последователи Христа вынуждены идти иногда очень одинокими и пустынными путями.
БЕДНЫЙ, БЕЗБРАЧНЫЙ И ПОСЛУШНЫЙ
Прекрасный отпуск, проведенный мною в Париже и в Испании с Алексом и Дирком, еще не изгладился из моей памяти, когда подошел день подготовки к торжественному облачению и обету. Все мы испытывали волнение, как перед выходом на сцену. Ведь ожидалось не менее 200 гостей в Унтермерцбахе! Мало того: приблизился тот момент, когда одетые в «хабит» – облачение нашего ордена – мы должны будем стоять перед нашими настоятелями и дать обещание жить впредь в бедности, безбрачии и послушании, с общим имуществом, с постоянной верностью и готовностью к оказанию ближним всесторонней помощи. Мы давали такое обещание на один год и должны были повторить его еще дважды до окончательного вступления в Католическое общество апостольского служения.
