Читаем без скачивания Казацкие были дедушки Григория Мироныча - Василий Радич

— И еще, Бог даст, встряхнем! — с уверенностью произнес атаман и отпустил старика.

А войско все шло, подвигалось и растягивалось в длинную темную ленту. Сирко тронул поводья, и конь его, непривыкший к нагайке, рванулся вперед.

Высохшая тирса, помятая лошадиными копытами, шумела, как шумит широко разлившийся вешний поток, ища для себя нового русла, новых путей.

В течение короткой летней ночи войско шло безостановочно. Пред зарей дали лошадям передышку и снова двинулись в поход. Только около полудня делались продолжительные привалы. Кошевой не желал изнурять ни людей, ни лошадей, но в то же время он дорожил каждой минутой, так как проволочки могли испортить все дело. Даже днем войску было запрещено раскладывать костры, чтобы дым не привлек внимания шныряющих по степи татар. Для запорожцев, впрочем, это распоряжение не составляло особенного лишения; не даром ведь сложилась пословица: «Хлеб, соль да вода — казацкая еда» Запорожье и хлебом-то себя не баловало, предпочитая мягкому, свежему хлебу — сухари.

Сирко не пошел к Перекопу, потому что на этом пути могли встретиться татарские разъезды, которые успели бы предупредить крымского хана и его верных мурз о быстро надвигающейся великой грозе. Предусмотрительный кошевой предпочел переправиться через Сиваш. План его удался, как нельзя лучше. Запорожское войско благополучно совершило переправу и вторглось в пределы крымского ханства.

Оставив при себе небольшой, но сильный отряд, Сирко разделил остальное войско на несколько частей, назначив каждой части опытного в битвах и знающего Крым атамана. Кошевой со своими молодцами остался у сивашской переправы, а войско под начальством атаманов ринулось вглубь полуострова.

Татарам не снилось даже, что грозный шайтан-Сирко так близко, что его воины на расстоянии одного перегона от пограничных селений, что через несколько часов над цветущим полуостровом взовьются клубы черного дыма, и неудержимый живой поток зальет улицы сёл и городов, всюду внося смерть и разрушение.

Татары были совершенно спокойны. Положим, они прекрасно знали и понимали, что Сечь не простит им предательского набега в обществе янычар; но кто же мог думать, что расплата явится так неожиданно, так быстро?

— Шайтан Сирко отважный воин, и слава его гремит не только в его отчизне, но и далеко за её пределами; но подвиг и стремительность имеют свои пределы, — убаюкивали себя вожди ордынцев.

— Разве шайтану мало истребления доблестных янычар?.. Он может нападать на отдельные наши отряды, охотно будет заключать союзы и договоры с нашими многочисленными врагами; но чтобы такой хитрый и мудрый воин ринулся открытой войной на гораздо сильнейшего врага — это невозможно. Слава добывается не так-то легко, чтоб ее ставить на карту и, очертя голову, вести войско на верную гибель.

Бритые головы, украшенные. шапками, фесками и даже чалмами, по-своему рассуждали правильно, но они упускали при этом из виду, что невозможное и неисполнимое для многих, возможно, именно для ненавистного им запорожского шайтана.

Крым продолжал жить своей особенной, полудремотной жизнью. Знатные, да и вообще богатые, всю тяжесть труда и забот возложили на своих рабов. Полуостров был переполнен невольниками, и paботать, значит, было кому. С несчастными пленниками здесь не стеснялись и смотрели на них, как на вьючный скот, не больше. Покидали невольника силы, — удар бича, сплетенного из сырых ремней, снова возвращал мученика к работе. Полуголодный, измученный избитый раб уже не мечтал ни о настоящем отдыхе ни о свободе. Где тут думать о свободе, когда за попытку к побегу могут заковать в цепи и швырнуть в грязную яму, кишащую червями, а то и вовсе ослепить, чтоб неповадно было бегать, чтобы другие, видя это, поскорей примирились со своей долей. Хотя ослепленный невольник терял значительную часть своей первоначальной цены, но в Крыму все же было немало и слепых горемык, распростившихся с ясным Божьим светом в неволе.

В Бахчисарае, Козлове, Карасеве и других крымских городах существовали невольничьи базары, где в живом товаре недостатка никогда не было. Живой товар здесь осматривался, подвергался испытаниям, и если оказывался подходящим, то без труда находил покупателя. На базар попадали целые семьи, захваченные в плен во время татарского набега. Здесь мужей разлучали с женами, от матерей отрывали детей и на глазах отцов увозили дочерей на галерах, для отправки в Стамбул.

Недаром в садах и полях от зари до зари раздавались полные тоски, рвущие за сердце песни невольников. Эти песни давали им возможность выплакаться без слез и уносили их к покинутым хатам, белеющим по берегам извилистых речек, к вишневым садочкам, к золотым волнующимся нивам, к шумливым днепровским порогам. Песня окрыляла их думы, и думы эти летели к милой, далекой, быть может навеки покинутой отчизне.

В одном из крупных пограничных селений был торговый день. Базар был полон народа. Сюда собрались татары из самых удаленных улусов, было немало и горцев. Одних привлекали овцы, пригнанные из горных долин дикими чабанами, других интересовали степные лошади; но наибольший интерес для покупателей представляла партия приведенных с Украины невольников.

Это были по преимуществу крестьяне степных деревушек, разбросанных по берегам зелёных балок. Мужчины смотрели угрюмо, исподлобья; женщины не могли оторвать своих заплаканных глаз от детишек. Они прижимал их к груди, покрывали поцелуями, называли самыми нежными, ласкательными именами; но покупатели не обращали на это внимания.

Среди невольниц находилась молодая девушка, с глазами испуганной газели, с тонкими, будто выточенными из мрамора, чертами лица; с видом пойманной врасплох голубки, она забилась в угол сколоченной из досок загородки и, с ужасом глядя на происходивший торг, ожидала, когда наступить её черед. Ждать пришлось недолго. Подъехал рыжебородый татарин как видно, пользующийся почетом в околотке, скользнул своими рысьими глазами по фигурам невольников и сейчас же указал хозяину концом плети девушку. Обменявшись несколькими фразами на своем гортанном языке, приезжий слез с коня, а хозяин партии взял девушку за руку и вытолкнул вперед.

После внимательного осмотра начался торг. Продавец и покупатель заспорили. Их сейчас же окружила группа зевак, а пленница, пронизываемая взглядами любопытной толпы, стояла ни жива, ни мертва, как узник, приговоренный к мучительной, позорной казни. Она подняла глаза к небу, но яркий голубой купол, опрокинутый над миром, показался ей таким далеким и неприступным, что она почувствовала себя еще более одинокой, беспомощной и беззащитной.

Торг продолжался, и толпа росла.

В это время по пыльной дороге, ведущей к селению, мчался всадник. Человек этот был без шапки и скакал на неоседланном коне, припав к лошадиной гриве. Хотя конь мчался, как птица, но ездоку и этого было мало, он неистово размахивал плетью, издавая при этом какие-то звуки.

Тянувшиеся с базара арбы после встречи с всадником сейчас же поворачивали назад; некоторые даже просто бросали нагруженную арбу на произвол судьбы и, вскочив на отпряженную лошадь, спешили с проезжей дороги, куда глаза глядят. У входа в селение образовалась вскоре толчея и давка.

Одни хотели поскорей выбраться на дорогу, но возвращающиеся загораживали им путь. Слышалось скрипение арб, ржание лошадей, рев буйволов и крик сотен голосов, все это сливалось в общий концерт. Причина неожиданной суматохи долго была непонятна. Но вот начали раздаваться отдельные крики:

— Урус казак!.. Сначала эти крики большинству казались нелепостью, чем то невероятным, невозможным, и более рассудительные старались успокаивать своих перепуганных соседей.

— Опомнитесь? Стыдно быть такими трусами! — говорили они внушительно — Откуда же у нас могут взяться казаки?.. Стыдно и грешно даже повторять подобный вздор…

Однако перепуганная толпа быстро утрачивает способность рассуждать. Страх гасит светильник разума, и толпа становится стадом. Сбившиеся в кучу люди продолжали толкаться из стороны в сторону, и живая запруда у выезда из селения только росла и увеличивалась.

Прошло еще несколько минута, и вдруг по дороге начала быстро надвигаться какая-то желтая туча. Затем послышался глухой гул от топота коней, и, наконец, в этом быстро несущемся желтом облаке стали явственно выступать очертания всадников; острия пик сверкали, на солнце, как искры, придавая еще более зловещий вид туче.

— Спасайтесь!.. спасайтесь! — кричали люди, взобравшиеся на вышку минарета; но голоса их разносил ветер; никто уже не слышал и не слушал их. Невольники заметили, что творится нечто неладное. Переполненный народом огромный майдан вдруг опустел; рыжебородый покупатель вскочил на коня и, не успев даже вдеть ноги в стремена, скрылся в ближайшей узкой улице, из саклей выбегали женщины в длинных чадрах и, оглашая улицу криками, снова скрывались в глубине своих закрытых дворов, люди проносились в испуге, как гонимые бурей листья; невольничий торговец хотел куда-то увести свой товар, но, заметив розовое облако, взвившееся из-за мечети, пустился бежать со всех ног, оставив невольников на произвол судьбы. Слышались выстрелы, крики, лошадиный топот и свист бушующего племени.