Читаем без скачивания Светлая личность - Илья Ильф

- Может быть, Евсей Львович, остановимся все же на бронзовом, осторожно спросил скульптор, войдя в кабинет Иоаннопольского с большой папкой эскизов.

- Нет, нельзя, - ответил Евсей, - получится какая-то видимость, а это уже не то.

- Тогда, может быть, поставим товарищу Прозрачному колонну! воскликнул Шац.

- Вроде Вандомской?

- Конечно! Дайте мне заказ, и я вам сделаю прекраснейшую колонну с барельефами и другими скульптурными украшениями.

- Это мысль. Кстати, у нас на дворе есть много свободных колонн от Центрального клуба.

- Тогда поставим несколько! Одну большую колонну, символизирующую невидимость, посредине, а по бокам - портики, для прогулки граждан.

- И сквер!

- И скамейки для тех, кто захочет посидеть и полюбоваться на памятник!

Новая идея очень увлекла Иоаннопольского. Он старательно укреплял свое положение.

Но не успел проект пройти все положенные инстанции, как произошло нечто совершенно непредвиденное.

Придя однажды на службу, Иоаннопольский заметил, что Пташников смотрит на него кроличьим взглядом.

- Что с вами? - пошутил Евсей Львович. - У вас очень нехороший вид. Может быть, у вас на нервной почве.

Пташников замялся.

- Или отравление уриной? - приставал начальник.

Пташников несмело улыбался. Но, как видно, дело было не на нервной почве. Через несколько минут учрежденский знахарь вошел в кабинет Иоаннопольского.

- Вы слышали новость, Евсей Львович? - спросил он, с опасением поглядывая на дверь. - Говорят, будто бы у товарища Прозрачного родилась дочь.

- Что за глупости!

- Честное слово, говорят.

- От кого?

- От бывшей его квартирной хозяйки.

- Какие глупости! - вскричал Иоаннопольский.

Но тут же вспомнил свой разговор с мадам Безлюдной в утро исчезновения Филюрина.

- Чепуха! - проговорил он менее уверенным тоном.

- Нет, нет! Говорят, совершенно точно!

- Ну, что ж из того? Ну, родился ребенок, но ведь это же его интимное дело!

- Да, но рассказывают подробности. Говорят, что он ее на седьмом месяце бросил и теперь даже знать не хочет!

Иоаннопольский сердито встал из-за стола и крикнул:

- Пташников! Вас надо изжить! Воленс-неволене, а я вас уволенс за распространение порочащих слухов.

- При чем тут я? - оправдывался знахарь. - Я хотел вас предупредить. Вы знаете, что весь город со вчерашнего вечера только об этом и говорит. Я удивляюсь, как товарищ Прозрачный этого не знает.

- Молчите, Пташников! У вас слишком длинный язык!

Но Пташникова уже нельзя было остановить. Прижимая руки к груди и наклоняясь над чернильницей "Лицом к деревне", которая перекочевала в кабинет заведующего, он сообщал новости одна другой ужасней.

- Квартирохозяйка подала в суд!

- Чего же она хочет?

- Алиментов. Много алиментов. Удивляюсь вам, Евсей Львович, весь город знает. Люди возмущены.

- Как? Кто смеет возмущаться?

- Многие! Некоторые, правда, не верят, чтобы Прозрачный мог бросить несчастную больную женщину с ребенком на руках!

- Это ложь! - завопил Евсей. - Они этого не докажут!

- А между прочим, говорят, что бедная женщина голодает, в то время как Прозрачный купается в роскоши.

Тут только Иоаннопольский понял, какая бездна развернулась под его ногами. Покровитель находился в величайшей опасности. И место заведующего отделом благоустройства, которое Евсей Львович так старательно укреплял и дренажировал, вырывалось из-под его геморроидального зада.

Иоаннопольский знал силу сплетни.

"Хорошо, - думал он, - бегая вдоль стены кабинета. - Суд - это еще полбеды, хотя и это уже плохо. Прозрачный не должен был бы судиться. Как они это докажут? Нужно бороться, иначе все погибло. Нужно пустить контрслух о том, что все это враки, что Прозрачный ни в чем не виновен..."

- А я здесь! - раздался голос Прозрачного.

- Егор Карлович? - спросил Иоаннопольский. - Ну, так говорите тише.

- Что новенького в отделе? - сказал Прозрачный. - Хороший у вас галстук, Евсей Львович, сколько дали?

Но Евсею Львовичу было не до галстука. Он сразу вывалил Прозрачному все, что знал со слов Пташникова.

- Разве это про меня говорят? - удивился невидимый. - Я действительно слышал в городе разговоры про какого-то ребенка. Но я думал, что это про кого-нибудь другого.

Евсей Львович со злостью посмотрел в сторону шкафа, откуда шел беззаботный голос Филюрина, и в отчаянии подумал:

"Ему все равно, засудят его или не засудят, а ведь я место потеряю, мне пить-есть надо. Я ж не прозрачный".

- Еще можно все поправить, - сказал Евсей Львович, - вы жили с ней, с вашей квартирохозяйкой?

- С кем? С мадам Безлюдной? Даже не думал! Все с ума посходили, что ли?

- В таком случае я ничего не понимаю! - воскликнул Евсей Львович. - Вы, серьезно, с ней не жили?

- Да ей-богу же, не жил! Даю вам честное слово!

- Откуда? Откуда тогда этот слух? Как же эта дура осмелилась вас позорить? Вы знаете, что на вас подали в суд? Вам нужно защищаться! При вашем положении вы должны пресекать подобные выступления в корне.

И Евсей Львович, сообразивший теперь, что дело совсем не в мадам Безлюдной и не в ее претензиях, что тут действуют какие-то темные и неведомые ему силы, принялся втолковывать Прозрачному элементарные методы борьбы с алиментным злом.

Еще большую энергию вдохнул в него телефонный звонок. Дружеский голос с недоумением сообщил, что Прозрачному вчинен гражданский иск на содержание ребенка, прижитого им от гражданки Безлюдной.

- Повестку послали на квартиру товарищу Прозрачному. Суд состоится, вероятно, дня через три. Так как общественность проявляет к процессу большой интерес, судебное заседание будет устроено на Тимирязевской площади, под открытым небом! - закончил доброжелатель.

После этого в трубке послышался рвущий уши треск и хлопанье крыльев.

- Едемте ко мне! - торопил Евсей. - Нужно обсудить! Принять меры!

Когда Иоаннопольский сбежал по лестнице, то увидел, что у дверей Пищ-Ка-Ха стояла мадам Безлюдная в легком белом платье с вышивкой. На руках у нее лежал большой белый кокон, из которого слышался слабый писк.

Услышав голос Прозрачного, легкомысленно спросившего Евсея Львовича "который час", мадам живо выступила вперед и сразу же взяла всесокрушающее до диез.

- Вот он! - вопила она. - Смотрите все на отца! Его не видно, но он здесь! Он только что разговаривал!

- Бегите! - шепнул Евсей.

Но было уже поздно. Вдова оскалила все свое золото и, протянув ребенка вперед, завизжала:

- На, подлец! Возьми своего ребенка!!! Прозрачный инстинктивно подхватил дитя. И взорам собравшейся толпы предстала удивительная картина: ребенок, завернутый в пикейное одеяльце, повис в воздухе, а мадам, предусмотрительно отбежавшая шагов на десять, ломала пальцы, без перерыву крича:

- Смотрите все на отца-негодяя! Смотрите! Вот он! А еще Прозрачный!

Евсей Львович был вне себя.

- Да что вы стоите как дурак! Бросайте ребенка и бегите! Это же подстроенный скандал!

И необозримая толпа, запрудившая к тому времени улицу и переулки, увидела, как ребенок плавно спустился на тротуар и лег на пороге Пищ-Ка-Ха. - Он убежал! - надрывалась мадам Безлюдная. - Последний босяк этого не сделал бы.

Евсей Львович ринулся вперед и стал проталкиваться сквозь толпу.

Он увидел, как вдоль улицы, под стенкой, трусил Каин Александрович, удаляясь от места происшествия. Рядом с ним, отдуваясь и обтирая лоб платком, тяжело бежал толстяк в коверкотовом костюме. В бежавшем Евсей без труда узнал Николая Самойловича Брак.

А у порога Пищ-Ка-Ха, указывая то на плачущую мать, то на лежащего у ее ног ребенка, стоял Петр Каллистратович Иванопольский.

Возбужденная событием, толпа не расходилась до поздней ночи.

Глава Х

"Вопросов больше не имею"

Иванопольский, Доброгласов и Брак предались ликованию.

- Ну, как насчет пыщи? - хохотал Николай Самойлович.

- Живое дело! - отвечал Иванопольский. - Говорю вам это как юридическое лицо юридическому лицу!

А бледный от внутреннего торжества Каин Александрович слонялся из угла в угол, мечтая о том часе, когда он снова войдет в кабинет заведующего отделом благоустройства, чтобы писать там резолюции, получать отчисления и пугать служащих своим озабоченным видом. Он ясно воображал себе, как сорвет с дверей кабинета с перепугу написанный им приказ об увольнении родичей и повесит на это место белую эмалированную таблицу: "Приема нет".

В последние три ночи перед разбором дела Прозрачного Доброгласову снился один и тот же воинственный сон. Он отчетливо видел ахейских воинов, подступивших к огромным воротам Трои и с удивлением останавливающихся перед белой эмалированной таблицей с надписью: "Приама нет!"

И он слышал во сне, как печально кричали ахейцы, отступая от ворот Трои:

- Приама нет! Приема нет!

- Приема нет! - кричал Каин Александрович, просыпаясь от звуков собственного голоса.