Вот, скоро уже замелькают в окне вагона домики петербуржского предместья. Вот, вот будет вокзал. Он ждет ее на перроне? Там, конечно, будет официальная встреча, но он — он придет встречать ее?
Нервной походкой она промчалась в салон, откинула крышку рояля и заиграла ту самую песню, что услышала в их первый вечер.
— Что, сестренка, не спокойна? — Вильгельм вошел, грохоча сапогами. — А что мне будет, если я дам тебе что-то очень важное, что должно тебя успокоить?
— Говори, говори! — она кинулась к брату.
Тот засмеялся, обхватил ее своей здоровой рукой, закружил по салону. Она замолотила его в грудь кулачками:
— Говори, говори скорее! Ну, что же ты молчишь? Злой!
Вильгельм, хохоча, оторвал ее от себя и вытащил из-за отворота мундира небольшой бумажный конвертик. Он потянулась к нему, но брат ловко убрал руку, словно играя с котенком. Она попыталась схватить, но он снова и снова убирал от нее вожделенный конверт. Наконец, когда она готова была уже разрыдаться, Вилли широким жестом протянул ей конверт:
— Вот, возьми, сестричка, только не надо плакать.
Она лихорадочно пробежала две строки из Гейне:
Сохнут жаркие уста,
В одиночестве тоскуя.
А ниже — приписка: «Я постарел на сто лет, ибо каждый день в разлуке был для меня годом». От записки тонко пахло сиренью. Она прижала письмо к губам, и ей показалось, что бумага еще хранит тепло его рук…
Потом был вокзал в Петербурге, и оркестр, гремящий медью гимны двух держав, и выстроенные шпалерами русские гвардейцы. Дедушка медленно шел вдоль строя, а рядом с ним шагал громадный человек — русский император. За ними тяжело шел отец. В последнее время кронпринц чувствовал себя неважно и постоянно был раздражительным и грубоватым. Но русского наследника рядом с ним не было. Она не поверила своим глазам: неужели он не приехал? Слезы навернулись на глаза против ее воли, но тут же исчезли — к ней торопливо, наплевав на придворный этикет, шел, нет — бежал Ники. Не смотря на холод, он был в одном мундире и в руках — огромный букет ее любимых чайных роз.
Спешившие позади него адъютанты загородили их от всех, и он просто обнял и даже чуть приподнял ее над землей. В этот момент она поняла, что счастливее ее на земле человека нет…
Рассказывает Олег Таругин
…Я поставил задохнувшуюся от счастья Викторию-Моретту на землю и протянул ей розы. Да уж, похоже, что Вильгельм был прав, когда в 1887 сказал (вернее должен был бы сказать, но теперь не скажет никогда), что она просто очень хочет замуж, и все равно за кого, лишь бы подходящего пола. Странно, неужели эта воспитанная немочка действительно так рвалась в брачные узы?
— Ты скучал без меня? — самый разумный вопрос, который может задать девушка.
— Я не скучал, — ее лицо вытягивается, глаза широко открываются. — Я просто без тебя был мертвым.
Она расцветает и, видимо тоже забыв обо всех правилах этикета, обнимает меня. Из-за спины слышен страшный шепот Ренненкампфа:
— Ваше Высочество! Идите к Их Величеству! Они уже сердятся…
Ага. Венценосец действительно крутит головой, грозно сверкая глазами. Рядом, словно из-под земли вырастает Победоносцев:
— Ваше Высочество! Я понимаю ваши чувства, но…
Да ладно, ладно, уже иду. Ну, вот он я, наследник Престола Российского, собственной персоной. Я подхожу к кронпринцу:
— Ваше Высочество, — отдаю ему честь.
Он поворачивается ко мне, и чуть наклоняет голову. От этого он становится похожим на больную, нахохленную ворону, которую по какому-то капризу обрядили в синий мундир. Очень светлые, почти бесцветные глаза уставились на меня безо всякого выражения. Хотя нет, выражение есть. Нехорошее такое выражение… Вот ведь зараза! Не можешь никак простить мне доченьку, англофил гребанный? М-да, стоящий был бы кайзер, особенно для меня. Хорошо, что я знаю… Ну, что ты уставился на меня, метастаза ходячая? Я единственный здесь, кто знает: кайзером тебе быть чуть более трех месяцев. У тебя уже неоперабельный рак горла, понял ты, колбаса немецкая?
А, вот и мой «сердечный друг», «кузен» Вилли. Стоит чуть поодаль, пытается сделать вид, что ему совершенно неинтересно. А завидует ведь, принц Гогенцоллерн. Что делать, друг мой, что делать… Кронпринцем тебе, практически, не быть. Это я тебе мог бы сказать. Только не скажу. А вот прием нафиг испорчу. Прямо сейчас.
Я подхожу к Вильгельму и протягиваю ему руку. Он стискивает ее в железном рукопожатии. Левой рукой я приобнимаю его за плечо:
— Я чертовски рад, кузен, принимать тебя. Думаю, ты оценишь, насколько русские могут быть благодарны и как умеют принимать своих друзей.
— Здравствуй, кузен! — его голос дрожит от волнения. Еще бы, чтобы так нарушать все традиции ради него! — Я очень… я тоже чертовски рад тебя видеть!
Краем глаза я вижу, как улыбается старый кайзер. Старикан не слишком любит своего сына, зато души не чает во внуке. Отто фон Бисмарк тоже чуть усмехается в знаменитые усы. А вот батюшка, кажется недоволен. Правда, по физиономии Александра III почти невозможно судить о его настроении, но все-таки мне сердце вещует — недоволен, самодержец, недоволен…
…Вот наконец и закончился встречный парад. Прошли церемониальным маршем преображенцы, проскакали кавалергарды и лейб-уланы, и теперь все вместе рассаживаются по саням. В первых, разумеется оба императора. Во вторых — наследники. Должны были быть. Вот только я внес кое-какие коррективы в этот план.
Кронпринц Фридрих подошел к саням и уже оперся на руку Васильчикова, чтобы усесться назад, рядом со мной. А вот те шиш! Васильчиков бестрепетной рукой направляет его на переднее сиденье.
— Вашему Высочеству будет удобнее сидеть напротив Его Высочества и видеть его глаза, — поясняет Ренненкампф на своем безупречном немецком.
Вот только Павел Карлович забыл пояснить, что я собираюсь сесть не совсем напротив кронпринца. Поэтому стоит посмотреть на эту ошалелую физиономию, когда напротив него оказывается Моретта. А рядом с ним — «братец Вилли». Фридрих делает попытку вылезти из саней, но не тут-то было! Васильчиков, Хабалов, Шелихов и Махаев уже стоят на полозьях, Ренненкампф и Эссен заняли свои места по бокам от кучера и я от всей души рявкаю «Пошел!» Сани идут быстро и легко, и вот мы уже на заполненных народом улицах.
Я встаю, и приветственно машу рукой. Фридрих пытается повторить мой подвиг, но Хабалов, повинуясь условному знаку, толкает кучера в спину. Тот дергает поводья и Фридрих тяжело рушится обратно на прикрытое медвежьей шкурой сиденье. Вот так, Ваше Высочество, у нас все делается только с моего разрешения.
Улыбнувшись, я предлагаю «братцу» Вилли поприветствовать петербуржцев. И вот мы уже стоим, поддерживая друг-друга. Так, а сейчас — первый номер нашей программы…
К нашим саням бросается несколько человек. Это студенты, курсистки, рабочие и работницы. И все тянут руки к Вильгельму. У мужчин в руках цветы, а девушки стараются поцеловать принца куда-то под его нафабренные усы. И все дружно выкрикивают здравицы на немецком языке. Разумеется, в его честь. Ого! А глаза-то у него на мокром месте. Он протягивает руки к приветствующим, что-то неразборчиво кричит им в ответ…
— Поразительно, — скрипит Фридрих. — Я никогда бы не подумал, что в Вашей стране, Ваше Высочество, так обожают моего сына.
Ну, насчет «обожают», не уверен, но Васильчиков получил задание и с честью его выполнил.
— Ваше Высочество, — мой голос сух, как песок в Сахаре, — мой народ любит меня и готов полюбить моих друзей.
Бац! Вторая оплеуха кронпринцу. Нужно быть кромешным идиотом, чтобы не понять: раз тебя так не приветствуют — ты не входишь в число моих друзей. Но что-то я отвлекся, а ведь сейчас будет второй номер нашей программы…
Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)
Она сидела в санях, румяная от мороза, и прижималась к плечу Ники. Он нежно придерживал ее за руку, чуть поглаживая, незаметно для остальных. Ей все нравилось: и город, шумящий приветствиями, и быстрый лет саней по заснеженным улицам, и…
Внезапно она увидела, как к ней из толпы бросилась девушка в белой фате поверх легкой шубки. За ней торопился молодой офицер, бежали еще какие-то люди, но она видела только девушку. Та подбежала и протянула ей букетик из белых орхидей.
— Возьмите, Ваше Высочество. Пусть мой свадебный букет сделает вас такой же счастливой, как сделал меня.
Немецкий был плох, но понятен. Словно в забытьи он протянула руку, взяла букет.
— Будьте счастливы на русской земле! — крикнула девушка ей вслед.
Она все еще разглядывала букет, когда Вилли откашлялся и произнес:
— Разве это не символично?
Интерлюдия 5
Ослепительный свет заставлял слезиться глаза, а голоса звучали, точно далекие сирены тревоги.
