Власть земную приявшим, но желающим
Единственно повиноваться Господу.
Будь наш король величественней или
Наш Томас мельче - все пошло б иначе.
Второй священник
И все же наш Пастырь опять сочетается
с собственной паствой.
Долго мы ждали его, с декабрями лета провожая.
Ныне возглавит он наш крестный ход против
скорби сомненья.
Скажет, что делать, подскажет, что делать,
прикажет, что делать.
С Папою он заодно, он с французским монархом
в союзе.
Мы прислонимся к стене, мы ногою нащупаем
твердую почву
На быстрине, где, как волны, сменяя друг друга,
ярятся веленья баронов.
Иль не твердыня Господня под нашей стопою?
Возблагодарим же за это:
Архиепископ вернулся. А если вернулся наш
архиепископ,
Значит, сомненьям конец. Возликуйте же все!
Я говорю "возликуйте" - и вот уже ликом ликую.
Архиепископов я человек. К нам пожалуй, наш
архиепископ!
Третий священник
Во имя добра или зла, колесо, повернись!
Было семь лет колесо неподвижно - и плохо.
Во имя добра или зла, колесо, повернись.
Ибо кто знает добра или зла окончанье?
Пока не перестанут молоть мелющие,
И не будут запирать двери на улицу,
И не замолкнут дщери пения.
Хор
Этот город ненадежен, несть пристанища нигде.
Болен век и болен ветер, больно выгоды не жди,
жди тревоги и несчастья.
Поздний, поздний, поздний век, слишком
поздний, слишком поздний и подгнивший год.
Ветер зол, и море горько, беспросветны,
беспросветны, беспросветны небеса.
Томас, повороти! Владыко, повороти! Повороти
во Францию!
Повороти. Проворно. Мирно. Позволь нам
помереть в мире.
Едешь на ликованье, едешь сквозь ликованье,
но едешь, везя погибель в Кентербери;
Погибель собору, погибель себе и погибель миру.
Мы не хотим никаких событий.
Семь лет мы прожили мирно,
Стараясь не привлекать к себе вниманья,
Прожили, как бы прожили.
Существовали угнетение и роскошь,
Сосуществовали нищета и разнузданность,
Имели место небольшие беззакония,
Но мы-то при этом жили,
Жили и как бы жили.
Бывало, у нас не оставалось хлеба,
Бывало, урожай был богат,
Один год лил дождь,
Другой наступала засуха,
Один год некуда девать яблоки,
Другой неоткуда взять сливы.
Но мы-то при этом жили
Жили и как бы жили.
Мы блюли посты и слушали мессы,
Мы варили эль и делали сидр,
Мы запасали дрова на зиму
И говорили у очага,
И говорили у перекрестка,
И говорили отнюдь не всегда шепотом,
Жили и как бы жили.
Мы наблюдали рожденья, смерти и свадьбы,
Мы затевали всевозможные скандалы,
Мы платили всевозможные подати,
Мы сплетничали и посмеивались.
Несколько девушек исчезло необъяснимо,
И еще несколько необъяснимо уцелело.
Мы всегда чего-нибудь втайне боялись,
Каждый в отдельности, - но вполне определенного.
А ныне великий страх одолел нас, не личный
страх, но всеобщий страх,
Страх, подобный рожденью и смерти, когда
наблюдаешь рожденье и смерть -
И лишь пустота зияет меж ними: мы
Страшимся страхом, доселе неведомым, доселе
не виданным, никому из нас не понятным,
И сердца наши исторгнуты из нас, и черепа
расшелушены, как луковицы, и самости наши
потеряны,
Потеряны в последнем страхе, не виданном
и неведомом. О архиепископ Томас,
Владыко наш, о избави нас, о верни нам жить
нашей робкой, хоронящейся жизнью, не жди нас
На погибель собора, погибель твою и погибель мира.
Архиепископ, уверенный и преисполненный
роком своим, бесстрашный промежду теней,
понимаешь ли ты, чего ждешь, понимаешь ли
ты, что сулишь
Малым своим в колее, под колесами рока, малым
своим, промеж малых живущим вещей,
Черпая в черепе малых своих, званных сюда - на
погибель собора, погибель владыки, погибель
мира?
О архиепископ Томас, избави нас, оставь нас,
оставь, вступи в мрачный Дувр и под парусом через
Пролив. Томас, наш архиепископ, останешься
нашим владыкой во Франции тоже. Томас,
наш архиепископ, стреми белый парус меж
небом седым и горючей морскою волной.
Оставь нас, во Францию через Пролив
поспешая.
Второй священник
Что за речи при таком событье!
Вздорные, нескромные болтуньи!
Знаете ль, что наш архиепископ
Будет здесь с минуты на минуту?
Толпы на улицах не нарадуются, не нарадуются,
А вы расквакались, как древесные лягушки,
Но ведь лягушек можно испечь и съесть.
Какие бы тут у вас ни роились опасения,
Извольте-ка выглядеть повосторженней
И встречайте нашего доброго архиепископа ото
всей души.
Входит Томас.
Томас
Мир вам. Пусть эти не скрывают чувств.
Предчувствия их выше знанья, выше твоего
проникновения.
И знают, и не знают суть поступков и страданий.
И знают, и не знают, что поступки суть страданья,
Страданья суть поступки. Не страдает деятель,
Не действует страдалец, но единая
И вечная связь Действие - Страдание -
Желанна, ибо выстрадана; выстрадана,
Ибо желанна; колея, которая
Есть действие, равно как и страдание, -
Довлеет, дабы колесо вращалось
И вечно неподвижно оставалось.
Второй священник
Прости, владыко, твоего прибытья
Не уследил я, осерчав на женщин.
Прости нам скудость встречи долгожданной
В нежданный час. Ты ведаешь, владыко,
Что за семь лет немого ожиданья,
Семь лет молений и семь лет сиротства,
Мы лучше уготовились душою
К тебе, чем здешний город - за семь дней.
Но все ж очаг горит в твоих покоях,
Чтоб не изведал стужи декабря
Английского скитавшийся на юге.
В своих покоях все найдешь без изменений.
Томас
И пусть оно все так и остается.
За доброту признателен безмерно,
Но хлопоты - пустое. Краткий миг в Кентербери -
Отдохновенье, ведь враги не знают устали.
Мятежные епископы - Йорк, Лондон, Сальсбери -
Перехватили б наши письма и усеяли
Лазутчиками берег - и навстречу мне
Послали жесточайших ненавистников.
Но, Божьей волей разгадав их помыслы,
Я письма отослал в день неназначенный,
Удачно миновал Пролив - и в Сэндвиче,
Где ждали Брок, Уоррен, Кентский Пристав,
присягнувшие
Нас обезглавить, исхитрился Сальсбери,
Предупредить, страшась монаршим именем,
Расправу надо мной, - и лишь поэтому
Я уцелел, и до поры до времени
Ничто не угрожает вам.
Первый священник
Надолго ли?
Томас
Голодный коршун
Покружит, да и сдюжит.
Поищет объясненья, извиненья, подходящего
мгновенья.
Конец окажется простым, нежданным, богоданными
Меж тем, значением нашего первого решения
Будут тени и схватка с тенью.
Ожидание тяжелее разрешения.
Наступление события приуготовано. Будь начеку!
Входит первый искуситель.
Первый искуситель
Владыко! нет ничего бесцеремоннее,
Чем вторжение до окончания церемонии.
Тем не менее, зная ваши нынешние затруднения,
Извините за легкомысленное вторжение,
Хотя бы в знак памяти о былом.
Старого друга, надеюсь, не запрезираете?
Храбрец Том, наглец Том, лондонский сорванец Том?
Ваше Преосвященство, толщу времен презираете?
Дружбу - со иной, с королем, у реки, вечерком,
все втроем - не забыли?
дружба такая - кусачему Времени по зубам ли?
Теперь же, когда ту вражду избыли,
Еще далеко не вечер, хоть вы озябли,
И старое доброе времечко возвернем!
Флейты на лужке и фиалки на столе,
Смех и реки яблоневым цветом,
Пенье на ночь глядя, шепот, девку гладя,
Пламя в камине, зимы нет в помине,
Веселье, вино и великий восторг волхвования!
Ныне у вас с Его Величеством мир,
Вы рады, рад Сир, рады причт и клир,
Пенье во храме, и радость не охромела.
Томас
Те времена прошли. Я вспоминаю:
Забвения не стоят.
Искуситель
Вновь настанут!
Весна в разгар зимы. Снежок на ветках
Пойдет пушистым цветом. Лед на реках,
Как зеркало, свет солнца отразит.
