— Из Москвы звонили, — проговорил он задумчиво.
— По мою душу?
— Дана санкция на ваш арест, Алимжан. За подписью генерального прокурора.
Я молчал несколько долгих минут, осмысливая услышанное.
— То есть… Я не выхожу?
— Нет. Вы остаетесь здесь.
— И что же, генеральный прокурор занимается теперь простыми тунеядцами?
— Может, не сам генеральный, а заместитель… Впрочем, это не принципиально.
— Вот какая важная птица попалась вам в руки, — горько рассмеялся я. — Опасный тунеядец Алимжан Тохтахунов! Отправлен в тюрьму за личной подписью генерального прокурора… Что теперь? За решетку?
— Да…
Потом была тюрьма в Армавире. Камера человек на двадцать. Душная, серая, смрадная, но все-таки чище московской тюрьмы. Продолжались бесконечные допросы, и следователи носились по всей стране, встречаясь с моими знакомыми и задавая им какие-то вопросы. А знакомые у меня были в основном именитые — София Ротару, Владимир Винокур, Иосиф Кобзон, Давид Тухманов, Алла Пугачева. Думаю, что следствию пришлось нелегко: плохого обо мне никто не говорил, а указание «влепить» мне срок следственная бригада обязана была выполнить…
Суд состоялся ровно через два месяца после моего задержания в Сочи. И опять в мою защиту выступала только моя жена. Я слушал государственного обвинителя и поражался, что весь аппарат МВД СССР обрушился на меня, словно на опаснейшего из преступников, и что вся эта структура ничего не могла найти против меня. Я и моя семья стояли одни перед гигантской милицейской машиной, задумавшей раздавить меня лишь за то, что в глазах закона я был бездельником. Что ж, я могу гордиться, что никто и никогда не обвинял меня ни в чем страшном. Я могу гордиться, что страдал фактически невинно. Но как это тяжело — страдать…
Меня осудили, дали год, а потом в течение года искали что-нибудь еще, чтобы добавить срок. Но найти ничего не могли при всем их желании, при всем старании сверху. Я не тот человек по натуре, чтобы кому-то сделать плохо. Обыграть могу, легко обыграть, но таков уж мир карт — кто-то должен выигрывать, а кто-то проигрывать. Если от этого кому-то плохо, то пусть не играют. В карточный мир идут добровольно, никто насильно не тянет.
А через пять месяцев я был уже на зоне: из Сочи меня отвезли в Рязань, из Рязани — в тверскую тюрьму, там я месяц ждал этапа, потом в Твери некоторое время, и затем уже — на зону.
Не успел я на зону прийти, как туда, на имя руководства, полетели письма и телеграммы от моих друзей — прежде всего от артистов. Они ходатайствовали за меня. Получив эти письма, руководство зоны пришло в замешательство. Они никак не могли взять в толк, почему обо мне так беспокоятся известные люди. Для них любой попавший на зону был человеком конченым, бесполезным, никчемным. И вдруг письма от Иосифа Кобзона, от Софии Ротару…
Начальник зоны вызвал меня для разговора и в конце задал мне вопрос:
— Ты какую работу можешь делать?
— Никакую.
— Как так?
— А вот так… Вы гляньте, за что меня осудили. За тунеядство. Меня посадили не за то, что я что-то неправильно сделал, а за то, что я вообще ничего не делал. Моя профессия — карты. Еще футбол. Можете найти мне здесь что-нибудь подходящее, чтобы я был «общественно полезен»? А другими специальностями я не владею. Я не слесарь, не инженер, не строитель. Я не умею работать в том смысле, в каком вы понимаете слово «работа»…
Начальник зоны долго думал, потом принял решение.
— Ладно, сетки будешь плести.
— Что за сетки?
— Под овощи, картошку и все такое. Сетки для овощных баз. Справишься как-нибудь, дело нехитрое.
Оказалось, что это самый, наверное, «удобный» отряд. Никакого каторжного труда. Но, как на любом участке, там был свой план. Каждый из нас должен был сдать хозяйству двести сеток в месяц, и я вполне справлялся с нормой. Более того, я перевыполнял план, сдавал по четыреста сеток в месяц. Правда, я вовсе не плел их, а скупал у тех, кто делал сверх нормы. Некоторые шустрики успевали наплести на десять, двадцать и тридцать сеток сверх нормы. Это «сверх» я у них скупал по пятьдесят копеек, кажется, за сетку. У одного пяток купил, у другого — десяток, у третьего еще сколько-то. За сорок рублей покупал четыреста сеток, тем самым перевыполняя план вдвое. За это я получал 86 рублей на книжку (у нас же не было бесплатного рабского труда, нам всем ежемесячно платили по 40 рублей за норму). Деньги, конечно, смехотворные, но все-таки маленький бизнес грел мне душу. Наверное, это был мой первый опыт коммерции.
Слава богу, что мне выпала не самая тяжкая доля. Во-первых, у меня были деньги, а деньги и в заключении остаются деньгами. Во-вторых, будучи крупным каталой, я имел обширные знакомства, и по зоне быстро разошелся слух о моем статусе. Ко мне относились с уважением, и никто не доставлял мне хлопот.
Одним из самых больших развлечений на зоне для большинства был спор во время трансляций футбольных матчей, которые мы смотрели по телевизору (он стоял в так называемой «ленинской» комнате). Все обожали футбол, все делали ставки. А вот в карты я играл мало. Я профессионал, а на зоне не было никого моего уровня. Они там по двадцать лет сидели, играли во что-то и думали, что научились играть хорошо. Сели со мной, поиграли пять минут, я разогнал их. Это же естественно. Это был не мой уровень. Мог, конечно, сыграть с ними, скажем, на консервы какие-нибудь, но это все было несерьезно. Они же мыслят примитивно. А в игре надо прежде всего уметь думать!
Глядя на игрока, я всегда все понимал. Если игрок сложный, я мог взять у него фору, «замазать». Как только игрок попадал в шоковое состояние, я видел это по его глазам, читал в них неуверенность. Он как бы «плыть» начинал. Как в нокауте — ударили его, и он «поплыл», устойчивость потерял. Если он проигрывает, то немного его «подкеросинишь», и он уже готов — злиться начинает, торопится, ошибается. А ты успокоишь его, начинаешь с ним по-другому.
Профессиональный игрок — всегда психолог. Двадцать лет игры в карты дали мне большие знания. Я научился проводить определенные параллели между карточной игрой и прочими жизненными ситуациями, не совершал многих ошибок, хотя без ошибок, конечно, не получается жить. Карточная школа помогла мне правильно жить в дальнейшем. Я стремился понять «расклад» каждой ситуации, искал верное решение. Я прекрасно понимаю, что в игре человек должен быть жестким. И я был жестким, но вне игры я никогда не позволяю себе быть таким. Я часто сам предлагал «расписать» долг на месяц или два, если видел, что у проигравшего ситуация трудновата.
Игра — хорошая школа. Я научился оценивать состояние людей. Я сразу вижу, когда глаза лукавят, когда в человеке есть внутренняя неуверенность. Я все вижу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
