Пока же я была благодарна и за то, что нам довелось провести еще один день вместе, что Екатерину не забрали внезапно, не увезли в закрытом паланкине, окруженном стражами герцога Бургундского, глухими к рвущим душу крикам. За несколько часов мне следовало подготовить малышку к разлуке и убедить в том, что все это – к лучшему.
Как объяснить девочке, которой не исполнилось еще и четырех, что ничего плохого не происходит? Мы обе понимали, что это не так. Как произнести слова, которые отвергало мое сердце? Коровы в полях истошно ревут, когда у них отбирают телят. Внутри себя я ощущала такой же громкий, рвущийся наружу вопль – его услышали бы по всему королевству. Однако я должна была помочь Екатерине встретить неизбежное будущее.
Сначала она плакала, затыкала уши и терла глаза кулачками.
– Нет, Метта! Я не хочу от тебя уезжать. Меня никто не заставит. Я останусь здесь, ты вернешь Карла, и мы будем счастливы, как раньше.
Я крепко ее обняла. Катрин дрожала, захлебывалась слезами.
– Нет, Екатерина, – возразила я, терзаясь от душевных мук. – Пойми, ты должна уехать, а мне не позволено оставаться с тобой. В аббатстве тебя научат быть настоящей принцессой.
– Но почему? – с негодованием вскричала она, вырываясь из моих объятий. – Ты – моя няня! Ты должна приглядывать за мной. Ты же любишь меня, Метта!
Боже мой, как тяжело было это слышать! Любила ли я ее? Я ее обожала! Она была неотъемлемой частью меня. Мое сердце разрывалось. И все же я ответила малышке, что, хотя и люблю ее, я должна ее отпустить, ведь она – не моя дочь, а дочь короля и обязана выполнять желания отца.
– Но король безумен, – рыдала она. – Мы ведь видели его в саду! Ему все равно, он даже не знает, кто я такая.
Устами младенца… То была горькая правда. Король и королева любили дофина Карла, золотого мальчика, который давно умер, а выжившие дети не знали родительской заботы.
– О тебе печется сам Всевышний, – ответила я. – Господь любит тебя, а ты едешь в его дом, где его монахини будут присматривать за тобой и заботиться о твоей безопасности.
– А он любит меня так же, как ты? – всхлипнула она, подняв на меня полные слез глаза.
Моя дорогая малышка Катрин! Ее чарующие сапфировые глаза, даже покрасневшие и распухшие от слез, содержали в себе весь смысл моего существования. Эта картина запечатлелась в моей памяти навсегда.
– Ну конечно же! – солгала я. Пусть это звучит кощунственно, но сила моей любви к малышке превосходила любовь Всевышнего. – Он любит и печется обо всех нас. А тебе следует помнить его заповедь о почитании матери и отца. Ты должна их слушать и поступать, как они велят.
– Но та дама сказала, что ее послал герцог Бургундский. А он мне не отец. Я его ненавижу. Разве я обязана поступать, как велит он?
Право же, малютка была чересчур умна и сообразительна для своих лет.
Невольно я коснулась шрама на щеке, оставленного шипованной перчаткой Бургундского, и сглотнула горечь, вызванную проклятым именем.
– Екатерина, ты обязана ему повиноваться, потому что он кузен твоего отца и помогает ему править королевством.
Я чувствовала, как слабеет ее сопротивление. Плечики опустились, нижняя губа задрожала.
– А моя мать? Она тоже хочет, чтобы я уехала? Желания королевы мне были неизвестны. Я знала только то, что она с герцогом Орлеанским собирает армию.
– Королева согласилась бы с королем, – пробормотала я, думая, чем бы отвлечь малышку. – Давай мы с тобой погуляем? Поставим свечу Пресвятой Деве, попросим ее хранить нас с тобой, пока мы не свидимся вновь.
Я надеялась, что стражники не остановят нас, когда мы пойдем в часовню, чтобы обрести там успокоение духа. Помолюсь о чуде, думала я, хотя в сердце знала, что даже святая Мария не способна спасти нас от Марии Бурбонской.
Как я гордилась моей девочкой! Наутро мы попрощались, поплакали, обменялись долгими объятиями и поцелуями, а потом я, зашнуровав на ней новое синее платье, собрала Екатерину в дорогу. Я в последний раз расчесала ее длинные светлые волосы и, пытаясь унять дрожь в руках и не выдать отчаяния, завязала ленты белого льняного чепчика. Герцогиня Бурбонская взяла Екатерину за руку и повела к ожидающему паланкину. Малютка выглядела настоящей принцессой: послушная, милая и чинная. Только два ярких пятна на ее щеках отражали несчастье и волнение, скрытые под внешним спокойствием. По-моему, алмазная твердость ее характера впервые проявилась именно в тот момент.
У двери паланкина герцогиня с милостивой улыбкой обернулась ко мне.
– Тебя зовут Гильометта? – осведомилась она. – Должна признать, что ты хорошо позаботилась о принцессе. Надеюсь, ты понимаешь, что не сможешь научить ее тому, что ей следует знать. Ступай к главному распорядителю дворца и получи то, что тебе причитается. Детскую мы закрываем. Прощай.
Покачивающийся паланкин скрылся из виду. Меня обуяло желание побежать следом и крикнуть: «Не хочу я того, что мне причитается! Не хочу я ваших проклятых денег! Никакая плата не возместит потерю моей дорогой девочки!»
Но я этого не сделала. Я стояла, застыв, как статуя, и молилась о том, чтобы Катрин понимала: моя любовь к ней никогда не угаснет. Я просила небеса, чтобы она вспомнила свою старую няньку Метту, если судьба сведет нас вместе. Мне было девятнадцать лет, а чувствовала я себя девяностолетней старухой.
Часть вторая
Париж, дворец Сен-Поль
Тени Азенкура
1415–1418 годы
6
– У меня хорошие новости, – сказал Жан-Мишель. Мы лежали в постели, и он говорил шепотом, чтобы не разбудить детей, спавших в дальнем углу нашей маленькой комнаты.
– О чем? – сонно спросила я.
С тех пор как я вернулась во дворец Сен-Поль, усталость была моим постоянным спутником. За прошедшие годы случилось много всякого – и хорошего, и плохого, – но теперь мы с Жан-Мишелем жили в королевском дворце. Жизнь наша сильно переменилась.
Более восьми лет мы с детьми обитали в старом родительском доме у Большого моста. Летом, после ухода из королевской детской, я родила мальчика, и, благодарение Господу, он выжил. Мы назвали его Анри-Люк в честь обоих дедушек, но я всегда звала его просто Люком. Жан-Мишель стал возчиком королевских продовольственных обозов, постоянно снующих между Парижем и другими замками, и ему отвели семейную квартирку во дворце. Увы, моя матушка страдала от болей в распухших суставах, и я не могла оставить пекарню. Впрочем, меня это вполне устраивало, поскольку во дворце Сен-Поль безраздельно властвовал герцог Бургундский, а после нашей ужасной встречи я предпочитала держаться от него подальше.
