Тишина ожидания воцарилась в подвале. Только Волков возился с Жаворонковым, остальные лежали неподвижно, томительно ожидая известий сверху.
Наконец трое вернулись. Прошло больше часа с их ухода. Вернулись заметенные снегом и какие-то необычно возбужденные.
— Ну и дела... — протянул загадочно дядя Володя, ставя на времянку ведро с плотно набитым снегом.
— Что так долго? Откапывались там, что ли?
— Откапывались, — тоже загадочно сказал Помогай-Бо.
— Говорите же!
— Цех-то наш голенький теперь. Крыша сгорела. Обвалилась. Станки там под снегом стоят.
— Станки под снегом? — Багров поднялся, хрипло откашливаясь.
— Все замело там, пурга.
— Что я вам говорил? Теперь уж тока не жди. Линия оборвана. Вот тебе и военное задание!.. А как мы его выполним? Пошли домой.
— Во дурак! — спокойно сказал дядя Володя.
— Опять ругаешься, да? Из ума выжил, Володька! Станки завалило — значит, домой пошли. Чего ругаться тут?
Дядя Володя скинул с себя рыжую доху и сказал странным, почти веселым голосом:
— Твой «Дип» не очень завалило. Мы его откопали и включили... вертится!
— Как это вертится? Ты что? — ахнул Багров. — Ток есть?
— Дали, значит. Закрой рот и собирайся.
Багров подошел к дяде Володе вплотную, заглянул ему в лицо и спросил даже заикаясь от волнения:
— А здесь по... почему не горит лампа?
— Порвало где-то... Эти-то провода мы сами наладим.
Багров нерешительно переступил с ноги на ногу, два его валенка, подшитые толстым кордом, грохнули, как два булыжника.
— Пора, — сказал Корсаков.
— А... а другие станки как?
— Во дурак! Не для твоего же одного ток дали. Все работают, только откопай. Да хватит тебе валенками топать. Собирайся, топтун гаванский!
— Иду, Володька, иду, милый. Только штангель возьму. А чертежи где?
— У меня чертежи, Здесь, — Корсаков полез во внутренний карман пальто. — Я их с собой ношу. Ну, кто может, пошли!
Ничего не понять! Уж не думают ли они работать там на морозе, под открытым небом?.. У Багрова температура, у Корсакова температура... А Кирпичев куда собирается? Ему-то вообще нельзя касаться металла...
С горящей коптилкой в руках Волков подошел к Корсакову и постарался сказать как можно убедительней:
— Вы же были медиком!
Корсаков кивнул.
— Вы же понимаете, как все больны. Переохлаждение...
Корсаков перебил его:
— Милый наш доктор, мы все равно туда пойдем. А вы полежите пока. За Жаворонковым приглядите. Ждать нам некогда. Будет налет, или опять ток отключат.
Все гуськом вышли из подвала. Волков отнес коптилку назад и укрепил ее на стене, над топчаном Жаворонкова.
— Доктор, — напугал его Жаворонков неожиданно громким голосом, — ты меня в госпиталь и не думай. Я с ними буду... с товарищами. В госпиталь — и не думай!
В темноте, задевая больной рукой о стены, сжимая зубы от боли и радуясь, что никто не может видеть его слабости, Волков выбирался из подвала.
— А сдачи есть? Есть сдачи? — повторял он, прижимаясь лбом к инею на стене. — Ты должен быть там. С ними. И Жаворонкова ты должен спасти... Ты, ты, ты!
И вдруг снаружи раздался сильный взрыв. Снова начинался артналет...
Глава VI
ЗДЕСЬ ФРОНТ, А НА ФРОНТЕ СТРЕЛЯЮТ
«Может, это не налет, а саперы рванули невзорвавшуюся авиабомбу», — в отчаянии надеялся Волков.
Но ударил второй взрыв. Потом еще и еще...
Теперь уже старики, конечно, вернутся. Сейчас он услышит их шаги. Снова взрыв. Совсем близко, рядом.
Где же старики? Живы ли они? Ведь им негде там спрятаться от осколков.
Собрав силы, Волков нажал всем телом на тугую дверь, выбрался в тамбур. Невелик тамбур — всего пять шагов, но пока он нащупал в темноте сваренную из толстых листов железа вторую дверь, снова раздался взрыв.
Жиденький свет зимнего полдня резанул по глазам, привыкшим к желтому мраку коптилок. Доктор постоял, прикрывая глаза рукавицей, отвел руку, но то, что он увидел, заставило его опять зажмуриться.
Крыша со стеклянным фонарем, выкрашенным для маскировки черной краской, обрушилась, завалив весь центральный пролет цеха, погребя под собой все станки и конторки мастеров.
Но все эти скрюченные железные балки, доски и осколки черного стекла, обрывки проводов и обломки труб не производили впечатления свежего бедствия. Будто ураган бушевал здесь давно, а не только что, не теперь. Снег все валил и валил, бесшумно засыпая все вокруг, превращая разбитые станины в серебристые мягкие сугробы.
В конце среднего пролета высился гигантский станок. Старики говорили, что он куплен во Франции за бешеные деньги. На нем никто еще ни разу не работал. Начальство боялось, что могут поломать столь дорогую вещь.
Сейчас «француз» был обезглавлен. Его верхняя станина рухнула, загородив собой проход.
Но где же старики, нигде никого не видно. Как он мог отпустить их сюда, под снаряды. Ведь знал, что именно в это время всегда бывают артналеты...
Волков с трудом забрался на поверженную станину «француза». Отсюда был виден весь цех. И только теперь он услышал тихий ровный звук. Звук этот доносился из самого дальнего угла цеха, из «ликбеза», как называли старики этот участок. Там раньше обучались новички. Старые мастера не раз вспоминали «ликбез» с юмором, подсчитывая, сколько здесь было испорчено деталей и поломано резцов.
Старики живы, и они работают. Это гудят станки!
Сперва он решил поговорить с дядей Володей. Старый токарь обессиленно сидел у станка на корточках и снизу наблюдал за резцом.
— Ноги ни черта не держат, — пояснил он Волкову. — Хоть ложись тут. Доху я свою зря бросил. Морозище.
— Дядя Володя, — начал Волков умоляющим голосом. — Как врач, прошу, вы очень больны. Идите, пожалуйста, вниз. Вам надо отогреться, поверьте мне.
Старый токарь с трудом поднялся, молча выключил станок, измерил штангелем деталь, что-то проворчал и снова дернул рубильник.
— Дядя Володя! Как врач...
— Ладно тебе... Сходи-ка посмотри, как там мой Багров. Ведь этот дурак старый рукавицу где-то обронил. Трудно ему без рукавицы. На, снеси мою, я потерплю пока. А потом принесешь. Иди, иди...
Отдав Волкову рукавицу, дядя Володя снова опустился на корточки.
— Возьмите сейчас же рукавицу! Я ему свою отдам. Но оказалось, что Багрову рукавицы были не нужны. Багрову было жарко. Он даже пальто скинул...
Станок его вращался на больших оборотах, и синяя стружка, извиваясь, гремела кольцами. Снег вокруг станка был тщательно убран. Багров мастерил сейчас над станком какой-то навес из листов фанеры.
Узкоглазое, черное от копоти лицо Багрова было озабоченно.
— А-а, доктор... — протянул он, мельком взглянув на Волкова. — От снега надо закрыть, — он кивнул на станок. — Нужна особая точность, а снег может помешать...
Волков никогда не слышал у Багрова такого голоса. Багров говорил о детали, как о живом существе.
— Температурные режимы надо учитывать.
— А как у вас с температурой, у самого?
— А... не знаю, — отмахнулся Багров.
— Оденьтесь скорей. И вот вам рукавица. Только сперва пальто наденьте. Наденьте пальто, вы слышите!
— Тише, доктор! Немцы услышат, снова обстрел начнут. Проверьте лучше Кирпичева, он за мной в дальнем ряду. Ему самый плохой станок достался... остальные все разбиты.
Рукавицу Багров взял.
— Все равно вам вниз идти, а мне руки морозить нельзя. Чувствительность в руках должна быть. Я ведь на самом ответственном участке поставлен.
Кукольный старичок Кирпичев топтался на снегу возле какого-то допотопного станочка, чьи вычурно изогнутые ноги напоминали старинную мебель. Седые лохматые усы Кирпичева смерзлись и торчали как пики. Скинув рукавицы, старик замерзшими желтыми пальцами тщетно пытался зажать сверловочный патрон. Кирпичев сердито подпрыгивал на месте, но справиться с патроном не мог.
Гремящий разболтанный шкив станка вихлял под ремнем, как велосипедное колесо с невыправленной восьмеркой.
— У-у... шобака! И шверло-то три миллиметра, а вот... не зажать. Рук не чувштвую от мороза, — пожаловался Кирпичев. — Шлышь, доктор, подшоби хоть одной рукой.
В три руки они зажали патрон. Пальцы прилипали к морозному металлу, и Волков слегка оцарапался о заусеницу на патроне. А если бы оцарапался Кирпичев...
— Послушайте, если б вы оцарапались, я бы не смог вам остановить кровь.
— Некогда, некогда... — лихорадочно ответил старик, принимаясь сверлить. — В рукавицах не оцарапаюшь.
— Но вы же были без рукавиц. — Волков вспомнил: «...оберегать от любых ушибов и ранений, любых операций, даже от выдергивания зубов».
— Ешли бы, ешли бы... работать надо! — взвизгнул Кирпичев.
— Но...
— А, иди ты... к бобикам! Не мешай. Я и так от вшех отштал ш этим патроном. Болтаешша тут без дела. Пацан!
Волков упрямо пошел к следующему станку. Пусть ругаются, но он отвечает за их жизни. Иначе какой же смысл его пребывания на заводе? Они должны это понять. Ведь завтра никто из них не сможет подняться с постели.
