– Еще, – прохрипел Уилл.
Его отнесли на катер, положили на узкое кормовое сидение. Один из матросов подоткнул ему под голову пробковый спасательный жилет.
– Срочно доставьте его на судно, – сказал Кравцов старшине по-английски. – Вы понимаете меня?
– Да, сэр.
– Сдайте мистера Макферсона врачу и возвращайтесь сюда.
– Да, сэр.
Катер отвалил от причала. Кравцов постоял немного, глядя ему вслед. «Уилл, дружище, – думал он с тревогой. – Я очень к вам привык. Уилл, вы не должны… Вы же крепкий парень…»
Только теперь он заметил, что солнце уже клонилось к западу. Сколько же часов провели они на плоту?.. По небу ползли облака, густые, плотные, они наползали на солнце, зажигались оранжевым огнем.
Духота мертвой хваткой брала за горло. Кравцов надвинул шлем и вошел в кабину лифта. Потом, медленно идя в шуршащем скафандре по верхней палубе, окутанной паром, он испытал странное чувство – будто все это происходит не на Земле, а на какой-то чужой планете, и сам обругал себя за нелепые мысли.
Он подошел к серо-голубым фигурам – они все еще делали замеры на отметке 75 – и услышал обращенный к нему вопрос Морозова, и ответил, что отправил Макферсона на судно.
Морозов был чем-то озабочен. Он сам проверил показания всех приборов.
– Резкий скачок, – пробормотал он. – Поехали дальше. Держаться всем вместе.
Они двинулись, локоть к локтю, толкая перед собой тележку, на которой стоял контейнер с маятниковым гравиметром. Остальные приборы несли в руках. Джим разматывал рулетку.
Они не прошли и пятнадцати метров, как вдруг тележка сама покатилась по рельсам к столбу.
– Назад! – ударил в уши голос Морозова.
Люди попятились. Тележка с контейнером катилась все быстрее, влекомая загадочной силой. Облако пара поглотило ее, потом она снова вынырнула в просвете. Там, где кончались рельсы, она взлетела, будто оттолкнулась от трамплина, мелькнула серым пятном и исчезла в клубах пара.
– Вот она! – крикнул Чулков, тыча рукавицей.
На высоте метров в двадцать между рваными клочьями пара был виден столб, бегущий вверх. Он уносил контейнер, а чуть пониже к нему прилепилась тележка… Вот они скрылись в облаках…
Люди оторопело смотрели, задрав головы.
– Тю-тю, – сказал Чулков. – Теперь ищи добро на Луне…
Джим бормотал проклятия.
А Кравцов чувствовал страшную усталость. Каменной тяжестью налились ноги. Скафандр весил десять тонн. В висках стучали медленные молотки.
– На сегодня хватит, – услышал он голос Морозова. – Пошли на катер.
18
– Хочешь чаю? – спросила женщина.
– Нет, – ответил Уилл.
Он лежал в своей каюте, сухие руки с набухшими венами вытянулись поверх голубого одеяла, – руки, сжатые в кулаки. Лицо его – загорелое и бледное одновременно, – было неподвижно, как лицо сфинкса. Нижняя челюсть, обросшая седой щетиной, странно выпятилась.
Норма Хемптон сидела возле койки Уилла и вглядывалась в его неподвижное лицо.
– Я бы хотела что-нибудь сделать для тебя.
– Набей мне трубку.
– Нет, Уилл, только не это. Курить нельзя.
Он промолчал.
– Теперь тебе не так больно?
– Теперь не так.
– Три года назад ты никогда не жаловался на сердце. Ты изнуряешь себя работой. Ты забираешься в самые гиблые места. За три года ты и трех месяцев не провел в Англии.
Уилл молчал.
– Почему ты не спросишь, как я очутилась в Японии?
– Как ты очутилась в Японии? – спросил он бесстрастно.
– О, Уилл!.. – Она прерывисто вздохнула и подалась вперед. – Не думай, пожалуйста, что мне хорошо жилось эти три года. Он оказался… Ну, в общем, в июне, когда освободилось место корреспондента в Токио, я попросилась туда. Я ушла от него.
– Ты всегда уходишь, – сказал Уилл ровным голосом.
– Да. – Она невесело засмеялась. – Такая у меня манера… Но вот что я скажу тебе, Уилл: мне очень хочется вернуться.
Он долго молчал. Потом скосил глаза, посмотрел на нее.
– Ушам не больно? – спросил он.
– Ушам?
– Да. Слишком тяжелые подвески.
Норма невольно тронула пальцами серьги – большие зеленые треугольники с узором.
– Я узнала из газет, что ты здесь, на плоту, и поняла, что это мой последний шанс. Я телеграфировала в редакцию и отплыла на «Фукуоке».
– Уйди, – сказал он. – Я хочу спать.
– Ты не хочешь спать. Мы уже не молоды, Уилл. – Голос женщины звучал надтреснуто. – Я бы набивала тебе трубку и сажала розы и петунии в цветнике перед домом. Хватит нам бродить по свету. Мы бы проводили вместе все вечера. Все вечера, Уилл… Все оставшиеся вечера…
– Послушай, Норма…
– Да, милый.
– Говард пишет тебе?
– Редко. Когда ему нужны деньги. Он уже не очень-то нуждается в нас.
– Во мне – во всяком случае.
– Все-таки, он наш сын. И ты бы мог, Уилл…
– Нет, – сказал он. – Довольно. Довольно, черт побери.
– Хорошо. – Она провела ладонью по одеялу – погладила его ногу. – Ты только не волнуйся. Может, налить тебе чаю?
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал Уилл.
Вошел Кравцов, всклокоченный, в широко распахнутой на груди белой тенниске и помятых брюках.
– Ну, как вы тут? – начал он с порога и осекся. – Простите, не помешал?
– Нет. Норма, это инженер Кравцов из России. Кравцов, это Норма Хемптон, корреспондентка.
Норма тряхнула золотистой гривой и, улыбаясь, протянула Кравцову руку.
– Очень рада. О вас писали во всем мире, мистер Кравцов. Читатели «Дейли телеграф» будут рады прочесть несколько слов, которые вы пожелаете для них…
– Подожди, Норма, это потом, – сказал Уилл. – Вы давно вернулись с плота?
– Только что. Как вы себя чувствуете?
– Врач, кажется, уложил меня надолго. Ну, рассказывайте.
Кравцов, торопясь и волнуясь, рассказал о том, как Черный столб притянул и унес тележку с контейнером.
– Вот как! Что же это – магнитное явление или, может, гравитационное?
– Не знаю, Уилл. Странная аномалия.
– А Морозов что говорит?
– Морозов помалкивает. Сказал только, что горизонтальная сила притяжения растет по мере приближения к столбу не прямо пропорционально, а в возрастающей степени.
– Что же будет дальше?
– Дальше? Новые измерения. Ведь сегодня были грубые, первичные. Теперь на плоту установят дистанционные приборы постоянного действия. Они будут передавать все данные оттуда на «Фукуока-мару». Ну, Уилл, я рад, что вам лучше. Пойду.
– Мистер Кравцов, – сказала Норма Хемптон. – Вы должны рассказать мне подробнее о столбе.
Кравцов посмотрел на нее.
«Сколько ей лет? – подумал он. – Лицо молодое, и фигура… А руки – старые. Тридцать? Пятьдесят?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
