Читаем без скачивания Разведчик с Острова Мечты - Алексей Тихонов

Зато кольнул сигнал опасности. Даже не поняв, что собственно насторожило, Шагалан резко нырнул к земле. Уже в полете ощутил сильную руку, скользнувшую по спине, крутанулся из глубокого приседа — нога только рассекла воздух.

— Не так плохо. — Темная фигура сзади заговорила голосом мастера Кане. — Хотя еще есть над чем работать.

Хардай, подойдя вплотную, положил ладони на плечи и пристально посмотрел в глаза юноше. Шагалан выдержал пытливый, но дружелюбный взгляд.

— Кажется, все в порядке, — хмыкнул мастер удовлетворенно. — И моя помощь не требуется.

— Не требуется, — кивнул Шагалан.

— А как же переживания? Терзания души? Тревоги сердца?

Под Небом мало есть достойного волненья.

Не можешь действовать — приемли наблюденье.

Первая строка, продекламированная юношей, являлась вольным переводом с языка Нейдзи одной классической незаконченной фразы, вторая — плодом коллективного творчества местных талантов.

— Продолжение все же сыровато, — поморщился Кане, пряча улыбку. — Тем не менее, друг мой, вижу, ты вновь вернулся на путь. Значит, пора возвращаться и к нашим трудам.

III

Дорога, непредсказуемо петлявшая между заросших бурьяном холмов, исчезала где-то за одиноко торчащей черной скалой. Шагалану не случалось видеть скалу в таком обличье — после недавнего дождя она, точно гигантский самоцвет, поблескивала, забыв на время о своих серых, пыльных буднях. Тот же дождь загнал юношу на пару часов под кусты; чахлые ветви вряд ли могли считаться сколь-нибудь серьезной защитой, а в результате на дорогу он вылез промокшим до нитки. Вероятно, следовало бы остановиться и развести костер, однако цель была уже недалеко. Шагалан сперва вообще намеревался добраться до нее засветло. Теперь, похоже, его ждал марш в темноте, но и это казалось лучшим, нежели ночевка в мокром поле.

Он закинул за спину нехитрые пожитки: котомку, тыквенную флягу с водой да грубо сшитые башмаки — и двинулся в путь. Никогда не выделявшаяся особой оживленностью дорога после непогоды вовсе вымерла. Едва размякшая глина холодила подошвы, одежда от быстрой ходьбы постепенно подсохла, и Шагалан погрузился в некое полузабытье. Многие годы каждое утро в лагере начиналось с долгого бега по бесконечной полосе пляжа, он отлично знал, как старательно вызываемый транс облегчает напряженную работу. И потребовалось немало времени понять, что, в сущности, этот бег и замышлялся прежде всего как практика транса…

Вздрогнув, юноша поднял голову: неподалеку явственно скрипели плохо смазанные колеса. «Слишком глубоко отключился, — отметил про себя. — Так пропустится и что-нибудь серьезное». Он уже обогнул черную скалу — самую заметную здешнюю деталь — и заворачивал теперь к темнеющей на глазах роще. Еще постоял, прислушиваясь. Определенно, его догоняла телега, ненагруженная и неухоженная, запряженная одной лошадью. Шагалан, загребая камешки, полез в сторону, на гравийную осыпь, где и укрылся за выступом скалы. Собственно, бояться было нечего, он действовал из чистой осторожности. Ждал долго — возница совершенно не торопил свою ленивую клячу, если бы путник не затаился, они вряд ли могли догнать его до темноты. Наконец противный размеренный скрип раздался совсем близко, из-за поворота выползла телега. Предсказания юноши оправдались в точности: жалкая крестьянская развалюха, раскачивающаяся на каждом ухабе, понурая лошадка и понурый же возница, полностью погрузившийся в мокрый капюшон. Следовало все же признать — несмотря на убогость, повозка двигалась чуть быстрее пешего, а потому Шагалан устремился вперед.

Привлеченный шорохом скатывающегося гравия, возница обернулся, нервно задергался, однако поводьев не кинул и по первому знаку остановил дроги. Из-под капюшона высовывалась лишь жидкая бороденка, да глаза остро блестели из глубины.

— Вечер добрый, дядя! — как ни в чем не бывало улыбнулся Шагалан, подходя.

Возница недоверчиво похмыкал, поворочался и все-таки стянул капюшон на плечи:

— Вечер добрый, мил человек.

Щупленький, тщедушный, лысый старикашка, борода клочьями в разные стороны, редких белесых бровей почти не видно, — когда он попытался изобразить улыбку, стало ясно, что и зубов сохранилось не более полудюжины.

— Не подвезешь ли путника? — Поскольку опять последовало недоверчивое копошение, Шагалан капельку поднажал: — Стемнеет скоро, а ведь одному на глухой дороге небезопасно.

Бесспорно, возница сторожился нежданного попутчика не меньше, чем темной дороги, но перечить не рискнул. Юноша устроил свою поклажу в телеге, сам легко запрыгнул на край. Смиренно воспринявшая хлопок вожжами лошадка с прежней прытью потащила потяжелевший воз. Шагалан окинул взором недра повозки: пара охапок соломы да куча пустых мешков. Заметив подозрительные оборачивания возницы, ухмыльнулся, перелез вперед и уселся рядом с ним.

— Не бойся, дядя. Я тебе не тать, сзади по затылку бить не буду.

— Кто ж нынче разберет, — хмуро покосился старик. — Много лихих людей бродит на трактах. Вроде и взять с меня нечего, так находятся душегубцы, и для собственной радости грех примут.

— Неужто сильно куролесят?

— Здесь-то еще терпимо. А вот чуть к северу, там, говорят, полно народу по лесам гуляет.

— И откуда же толпы этакие взялись? — подыграл Шагалан.

— Известно откуда! — Возница скривился. — Подати непомерные, поборы постоянные. Как неурожай — в деревнях голод, вымирают. Семью потеряешь — озлобишься, на любые пики пойдешь. Вот и бежит народ в чащобы, кормится от лихого промысла.

— Чего ж не все убежали?

— Не каждый решится, — буркнул старик. — Да и ремесло это, по совести, сколь рисковое, столь и бестолковое.

— Это почему же бестолковое-то?

— Да народ в лесах, мил человек, собрался пускай и отчаянный, но в бранном деле слабый. Что они могут? Даже сотня на десяток белокурых напасть не отважится, знает — кровью умоется. В крупные деревни с городами не суются. Вот и остается им на проселках зазевавшихся стражников отлавливать да проезжих купцов потрошить. А какой с этого толк? Для страны какой толк? Уж который год стражники с разбойниками бегают дружка за дружкой, а ничегошеньки не меняется.

— Разумно говоришь, дядя. И смело.

Возница вздохнул:

— Стар, потому и смел. Как ни крути, скоро на отчет к Творцу, так хоть прежде выскажу, что другие молвить страшатся. За народ больно…

— Чего же за него горевать? Ведь народа, глянь, во сто крат больше, чем мелонгов. Если все враз поднимутся…

— Поднимутся, жди, — фыркнул старик насмешливо. — Нашего мужика, удалец, драли, дерут и впредь будут драть еще пуще, а он утирается. Из десятка кур отнимут девять, так он дрожит за последнюю. Чтобы все как один вздыбились, надо к смертной грани подвести, а власти не настолько глупы, чего уж спорить. Или…