Королевской академии. Познакомившись с Джоном, Маддалена перевидала немало чудаков. Многие из них были богатыми бездельниками, которые развлекались тем, что курили опиум. Внимательный, робкий по натуре, почти меланхоличный Джон не имел с ними ничего общего. Позируя для его работ, Маддалена поняла, насколько он хорош снаружи и внутри. Она влюбилась в него практически сразу и сама стала инициатором их связи. Маддалена была так уверена в безобидности Джона, что однажды в студии сбросила с себя античный балахон и без обиняков попросила заняться любовью. Так начались их отношения.
Барон Жак д’Адельсверд-Ферзен слыл большим оригиналом – впрочем, в несколько ином плане, чем прочие знакомые Джона. Слухи о его выходках дошли до Маддалены еще до визита на Капри. Двадцатипятилетний барон был красивым молодым человеком с подтянутой фигурой и пронзительным взглядом. Пару лет назад в Париже он оказался в эпицентре грандиозного скандала. Его обвиняли в том, что он устраивал «черные мессы» – по словам барона, «любовные мессы» – в своем особняке на Фридланд-авеню. Уонтнер, отправляя Джона к Ферзену, говорил, что тот не извращенец, а всего-навсего любитель оргий. Скандал разразился только потому, что в оргиях были замечены парижские студенты. Ферзена обвинили в аморальном поведении и бросили на полгода за решетку.
После того как перед ним захлопнулись двери лучших парижских салонов, барон перебрался на Капри и начал строить виллу под названием «Глориетта», на которой хотел работать Джон. Ферзен был богат и платил с лихвой, но Джона влекло не это. Он видел в бароне мецената, который мог помочь ему добиться успеха на художественном поприще.
Когда они встретились с бароном на площади, тот первым делом напыщенно заявил, что он потомок знаменитого Ганса Акселя фон Ферзена, любовника французской королевы Марии-Антуанетты. Его прямо-таки распирало от гордости за своего выдающегося предка.
– Хотя ни для кого не секрет, что я собираюсь избавиться от приставки «д’Адельсверд», чтобы все звали меня просто барон Ферзен.
– Зачем? – с любопытством спросила Маддалена.
Взбалмошный барон взмок от пота, хотя было нежарко. Его жесты были резкими, а голос то и дело срывался на крик.
– Мой дед построил первый сталелитейный завод в Лонви, дело оказалось настолько прибыльным, что, унаследовав семейное предприятие в двадцать два года, я стал баснословно богат. Но я не желаю, чтобы мое имя связывали со сталью, будто я какой-то там нувориш. Меня принимали в лучших домах Парижа только из-за моего состояния… Эти проклятые идиоты хотели женить меня на какой-нибудь из своих дурнушек-дочерей. Теперь вы понимаете, почему я хочу избавиться от этой фамилии?
Нет, Маддалена этого не понимала. Она застыла, чтобы подавить навернувшиеся на глаза слезы. Маддалена не понимала, хочется ли ей заплакать от злости или по другой причине. Этот человек ее раздражал, поскольку не сознавал, как ему повезло. Он ни во что не ставил деньги, ибо был слишком богат. Джон, который всегда читал ее мысли, сжал ее руку и улыбнулся, давая понять, что эта малоприятная встреча близится к концу.
– В общем, – продолжал Ферзен, не обращая внимания на состояние Маддалены, – после того как все попытки меня женить разлетелись в пух и прах, я переехал сюда. Побывав на Капри ребенком, я влюбился в этот остров до безумия. Я купил участок земли у семьи Сальвия. Он расположен на вершине холма в северо-восточной части острова, недалеко от того места, где две тысячи лет назад император Тиберий возвел виллу Юпитера…
– У вас амбициозные планы, – с восхищением проговорил Джон.
– Да, конечно, у меня императорские планы… На этом участке я построю роскошную виллу. Эдуард Шимо уже работает над проектом. В холле возведут мраморную лестницу с перилами из кованого железа с виноградными листьями. По центру огромной библиотеки я поставлю копию Давида работы Верроккьо. А с террасы можно будет любоваться Неаполитанским заливом и Везувием. На стенах будут картины, много картин. И среди этого великолепия я буду расхаживать нагишом, как греческий бог! Нет, как покровитель поэзии Аполлон! И ничто меня не остановит!
– Искусство не должно останавливать, но… – попробовал было возразить Джон.
– Вы хотите увидеть мой участок? – перебил его Ферзен.
Джон промолчал.
– Отлично, тогда встречаемся завтра в полдень. Здесь, на площади, – продолжал барон, не обращая внимания на замешательство собеседника.
– А сейчас я устал, не буду вам мешать, оставляю вас наедине, голубки, – со вдохом проговорил он и жеманно откланялся.
После ухода барона Джон и Маддалена некоторое время молча прогуливались, погрузившись каждый в свои мысли. Поначалу розовые лучи закатного солнца стали сине-фиолетовыми, а затем все погрузилось во тьму. Соленый морской ветер благоухал лимонами, которые росли на острове в изобилии. Перед возвращением домой они остановились, чтобы полюбоваться вечерней панорамой. Внизу в порту сновали рыбаки и местные жители. В сумерках их размытые фигуры терялись на фоне пришвартованных лодок.
– Мы туда не пойдем! – вдруг воскликнул Джон, прервав молчание.
– Ты это о чем? – удивленно подняв брови, спросила Маддалена.
– О том, что завтра мы не пойдем к Ферзену, – повторил он.
– Почему? Ты так хотел у него работать… – едва слышно проговорила Маддалена. В глубине души она надеялась, что Джон откажется от предложения сумасбродного барона.
– Мне он не понравился – чересчур экстравагантный и ненадежный тип… Мне хочется писать маслом. Сорренто, Помпеи и Неаполь произвели на меня неизгладимое впечатление, поэтому я хочу посвятить себя живописи. Я нарисую тебя в образе Нериссы и Друзиллы здесь, на Капри. После Помпей я полон сил и не хочу писать картины на заказ.
– Хорошо, – ответила Маддалена. Они подошли к дому и стали спускаться по лестнице к входной двери.
– Буду работать на заказ, когда вернемся в Лондон…
Маддалена притихла. Все равно Джон не стал бы посвящать ее в причины такого решения, поэтому настаивать было бессмысленно. Она хорошо его изучила и понимала, когда лучше отступить. Джон ценил ее такт и проницательность.
– А что ты скажешь Ферзену? – робко поинтересовалась она.
– Не беспокойся, что-нибудь придумаю, – ответил он.
– Джон, послушай… Если ты так решил только потому, что этот человек меня раздражает, то я…
– Не волнуйся, любимая, прошу тебя, – перебил он.
– Хорошо.
– Я слышал, что в одном из парков Рима, – продолжил Джон после минутного молчания, едва они вошли в дом, – есть мастерские для нас, художников. Некий Вильгельм Штроль, эльзасский аристократ, построил квартиры-студии в парке, в которых принимает художников и людей искусства со всей Европы. У него нет ни мании величия, ни художественных амбиций – он настоящий меценат.
– Ты хочешь уехать в Рим? – спросила Маддалена.
– Нет. По крайней мере не сейчас, – пояснил Джон. – Вначале поеду в Лондон, а затем, если понадобится, вернусь в Италию. Мне уже давно говорят об этой вилле Штроль-Ферн, поэтому рано или поздно я тебя туда отвезу, любимая… Да и твоя деревня недалеко от Рима.
Растрогавшись, Маддалена обняла его.
10
Рим, 4 сентября 1937 года
Вилла Торлония
Вилла Торлония утопала в ярком, будто дневном освещении. От
