Он подошел к ней и дерзко провел пальцами по лацкану кашемирового халата. Голос его прозвучал завораживающе:
— Что бы вы там ни думали, я не нуждаюсь в деньгах вашего отца.
Его пальцы остановились, не дойдя до ее груди. Она утратила способность думать, еще меньше она была в состоянии произнести что-то связное, ее обдало жаром, и жар сосредоточился внизу, и она не понимала почему. Неужели он догадался, что под халатом на ней почти ничего нет? Неужели он почувствовал, как забилось ее сердце?
Его пальцы медлили, взгляд темных глаз жег ее, и на мгновение ей показалось, что сейчас он ее поцелует. Но как раз в тот момент, когда она готова была придвинуться к нему, он отвел руки, оглядел ее туалет, и губы его иронически скривились.
— Кстати, о клиентах. Один из них может появиться в любую минуту. Как ни очаровательно вы выглядите, я предпочел бы, чтобы они не видели вас в моем халате.
Кровь бросилась ей в лицо. Она даже не поняла, какие чувства он в ней вызвал. Желание? Страх? Досаду?
Она посмотрела в окно на экипажи, проезжающие мимо дома так обыденно, словно в мире ничего не произошло. Ей казалось, что еще чуть-чуть, и все кусочки ее жизни наконец-то сложатся в одно целое — отличное от того, как представлялось ей в детстве, но все же в нечто такое, что она сотворила сама. Всю жизнь она мечтала о том, чтобы стать известной, стать чем-то большим, нежели неловким вундеркиндом Софи Уэнтуорт. Сколько раз она воображала, как будет царить в «Белом лебеде», давать концерты в концертном зале! И играть Баха.
Она отказалась от Баха, заменив его на более легкие и яркие произведения. Она отказалась от мечты играть в концертном зале, заменив его Европой. Но она не могла отказаться от мечты жить в том доме, в котором прошло ее детство.
Грейсон Хоторн и его покупка «Белого лебедя» разбили ее мечты в пух и прах.
Но разве это имеет значение? Жизнь у нее сложилась блестяще. Ее обожают во всем мире, и никто не поверит, что она провела хотя бы один день в своей жизни нелепо.
Она отвела взгляд от окна и оглядела мраморный пол холла, величественные высокие колонны, великолепный изгиб лестницы, по которой она спускалась в детстве бессчетное количество раз, бросила рассеянный взгляд на длинное льняное полотенце, переброшенное через плечо и волочащееся за ней как шлейф, что делало ее похожей на королеву.
Его прикосновение заставило ее вздрогнуть, и она замерла перед ним, перестав дышать. Он обхватил ладонью ее подбородок и поднял ее голову, вынуждая посмотреть ему в глаза.
— Что такое? — прошептал он; его темные глаза были серьезны. — Что такое я постоянно вижу в ваших глазах?
На одно слепящее мгновение она испытала девчоночье желание поведать ему обо всех своих мечтах, излить тревоги, так долго лежавшие тяжелым грузом у нее на сердце. Но ей слишком долго не на кого было опереться, некому было доверить свою тайну, столько лет сжигавшую ее душу. Грейсон Хоторн пришел бы в ужас, если бы узнал, какой она стала. Независимой и вызывающей. Отбросившей условности. Какой угодно, но только не пристойной. И решившей во что бы то ни стало вернуть себе «Белого лебедя».
Она отвела взгляд и не стала рассказывать ему о своих тревогах. Вместо этого она гордо вздернула подбородок и выдала ему свою заученную улыбку концертной дивы.
— Никогда не предположила бы, что вы к старости превратитесь в такого романтика. Читать по глазам! Право, Грейсон, теперь вам осталось только порассуждать насчет губ, похожих на розы, и поцелуев, сладких как мед.
Он медленно опустил глаза на ее губы.
— Ваши губы похожи на розы. — Потом, словно хотел подтвердить свои слова, он наклонился и прижался к ее губам. Всего лишь прикосновение, шутливое прикосновение, но этого было достаточно, чтобы тело ее охватил огонь желания. Ухмыльнувшись, он произнес: — А ваши поцелуи действительно сладкие как мед.
Он провел кончиками пальцев по ее ключице под халатом, легко, нежно, отчего ее тело отозвалось на его ласку каждым нервом, каждой клеточкой, и она уже готова была рвануться к нему, но в последний миг удержала себя от этого шага.
И совершенно неожиданно ей представилось: она его жена, и его руки ласкают ее тело под кашемировым халатом.
«Кого же он избрал? — спросила она себя, внезапно жарко покраснев. — Кого он избрал себе в жены?» Впервые за пять лет она пожалела о том, что пошла своим путем. И еще о том, что в ее новой жизни для него не было места.
Но она всегда была не как все, и не стоит ей пытаться изменить себя. Она уже потеряла себя один раз, пять лет назад. Но теперь она не может позволить себе забыть о том, кем она стала.
Грейсон что-то начал говорить ей, но его прервал звонок в дверь.
— Я открою, — раздался голос мисс Пруитт откуда — то из-за ее спины, и тут же послышался обиженный топот ее ботинок.
Все произошло так быстро, что Софи была застигнута врасплох. Грейсон, кажется, понял, что с ней происходит.
Он отвел за ухо прядь, ее волос.
— Все будет хорошо, Софи, — ласково произнес он. — Поговорим позже. А теперь идите.
Он повернул ее и легонько подтолкнул. Она машинально пошла наверх, а там обернулась и увидела, как через порог шагнул человек в элегантном костюме, тяжелые двери закрылись за ним и он вслед за Грейсоном вошел в кабинет.
Грейсон захватил этот дом, чтобы остаться здесь навсегда. И у него нет никакого намерения переезжать куда-то.
Его поцелуй почему-то ее взбудоражил, и она покраснела от затаенной мысли — ей хотелось еще поцелуев.
Ей просто необходимо поговорить с отцом и заставить его исправить свои ошибки. Нельзя допустить, чтобы Грейсон оставался в ее жизни. И в ее доме.
Три дня подряд Софи посылала отцу записки. И каждый раз получала ответ, что он не может с ней встретиться. Сначала она обиделась, потом рассердилась. На четвертый день ее охватил панический страх. Зачем отец просил ее вернуться? Разве не для того, чтобы она поселилась в его семье?
В довершение всего Грейсон появлялся в «Белом лебеде» регулярно каждое утро и настолько пунктуально, что по нему можно было проверять часы, и принимался за работу. Противная мисс Пруитт тоже появлялась в восемь часов и оставалась до пяти, обращаясь с Софи и ее свитой весьма бесцеремонно, точно они были стайкой заблудившихся гусей.
И каждый день Софи избегала Грейсона как чумы, не сомневаясь, что, как только они окажутся наедине, он снова заведет разговор о том, что ей следует съехать из этого дома. И она приложила все усилия к тому, чтобы он не смог застать ее врасплох. Когда он осведомлялся о ней, ее то не было дома, то она не принимала, то была нездорова. Генри сказал, что когда он в последний раз передал ее слова, Грейсон буквально зарычал от злости.
