Но на мистера Тредстоуна несчастное «типа» действовало как красная тряпка на быка, поскольку служило частным случаем более фундаментальной проблемы. Он считал, что в идеале следует использовать слова, точно выражающие мысль, а такие слова находятся всегда. Английский язык – самый богатый в мире, и если ты не способен подобрать точное определение, это лишь означает, что тебе необходимо расширять свой словарный запас. Не может быть, чтобы нужного слова не существовало: приложи усилия, и ты его найдешь.
В первые годы в Асквите я только и делал, что расширял свой словарный запас. А поскольку я много читал, в том числе научные труды по медицине и физике, то в моем лексиконе появились слова, которых другие не знали. К сожалению, когда я пытался поделиться с кем-нибудь своими познаниями, нужные слова, как назло, не вспоминались. Впоследствии, сталкиваясь с необходимостью подобрать меткое определение, я взял за правило представлять себе, как бы на моем месте выразился мистер Питерсон. Вот уж кто умел всегда попасть в точку. Сам он про это говорил: «Не стоит заниматься сотрясением воздухов».
Что касается мистера Тредстоуна, подозреваю, мистер Питерсон сказал бы, что у него зуд-в-одном-месте.
Если вдуматься, школа Асквита вся состояла из контрастов. Ультрасовременное здание, построенное всего пять или шесть лет назад, но на вывеске – девиз на латыни, языке не просто древнем, но мертвом. Зеленые дворики, накрытые конструкциями из стекла и стали. На уроках нас натаскивали на сдачу экзаменов, а после уроков заставляли правильно выражаться, держать осанку и вести себя по-джентльменски. В школе шла постоянная борьба за нравственность и вечные ценности, вот только победить в этой борьбе было невозможно. Как я уже говорил, большинство наших учеников вовсе не стремились к просветлению. А некоторые и вовсе производили впечатление, что только вчера слезли с пальмы, хоть и навострились в «приличном обществе» имитировать воспитанность. Но в душе как были гориллами, так ими и остались. У большинства моих одноклассников-горилл были говорящие клички. Например, Джейми Эскота однажды застукали за порчей соседского бассейна – с тех пор и друзья, и враги называли его Скот. Райана Гудвина все звали Бычком – не потому, что он подбирал окурки или внешностью напоминал рыбу бычка, а потому, что однажды на горке врезался башкой в Питера Дава, обеспечив тому сотрясение мозга. Деклану Макбою прозвищем служила сокращенная фамилия: Бой, что прекрасно соответствовало его страсти устраивать потасовки. Бычок, Скот и Бой прекрасно работали в ансамбле, никому не давая проходу.
В школе и без них хватало хулиганов, но эта троица жила в нашем поселке, и мне приходилось ездить с ними на одном школьном автобусе. Они сыграли в моей истории не последнюю роль.
Заводилой всегда выступал Бой. Горластый и злобный, силой он уступал Бычку, который легко раздавил бы его в драке, а умом – хитрому и изобретательному Скоту. Я не до конца понимаю, как устроена иерархия в дикой природе, но мне сдается, Боя признавали альфа-самцом именно потому, что он сам считал себя крутым. Короче говоря, Бычок и Скот признавали его авторитет и во всем его слушались.
У жертв тоже были клички – как правило, порожденные недоброй фантазией Скота: Йен Энурезец, Цыганчик Джонсон, Фредди Сопля или, например, Бомжак Берсефорд – мать латала ему старую одежду, потому что не всегда могла купить новую. Я сам сменил кучу прозвищ: первое время меня дразнили Харей Поццером (намек на Гарри Поттера: шрам на голове, мать ведунья, припадки и общая ублюдочность); потом были всякие вариации на тему фамилии – Вудсила, Вудсак и Вудераст. Но ничего из этого как-то не прижилось, и я остался просто Вудсом. И изо всех сил старался соответствовать этому невыразительному имени, то есть не выделяться из толпы.
Глава 7
Креозот
Сейчас, пожалуй, самое время поделиться двумя соображениями.
1. В жизни у событий не бывает настоящих начал и концов.
Они перетекают одно в другое, и чем пристальнее вглядываешься в каждое из них, тем сильнее размываются его границы, как вода подмывает очерченные человеком берега водохранилища. То, что мы называем «началом» и «концом», в действительности различить невозможно. Именно это символизирует карта Смерть: конец – это начало чего-то другого.
Только выдуманные истории имеют более или менее четко обозначенные завязку и развязку, которые автор на свой вкус выбирает из бесконечного множества вариантов. Например, я мог бы начать повествование о своей жизни с собственного зачатия, или с маминой юности, или с формирования четыре миллиарда лет тому назад Солнечной системы с ее планетами и поясом астероидов, и любая из указанных точек годилась бы в качестве отправной, равно как и та, с какой я начал свой рассказ.
2. Вселенная пребывает одновременно в порядке и в хаосе.
Существуют объективные закономерности и взаимосвязи: законы Ньютона, земное притяжение, законы баллистики, орбиты небесных тел. Есть также теория хаоса, по сути, тоже описывающая некие закономерности, только очень сложные, поскольку они относятся к системам, практически не поддающимся осмыслению или прогнозированию из-за высокой степени их зависимости от мельчайших, в том числе случайных, флуктуаций вроде знаменитого эффекта бабочки. Есть квантовая случайность на уровне элементарных частиц – рулетка вероятностей вместо предсказуемых закономерностей. А где-то неподалеку еще притаилась свобода воли…
В хаосе можно разглядеть порядок, а за видимым порядком – внутренний хаос. Оба понятия, если подумать, весьма зыбки. Они вроде близнецов, которые любят меняться одеждой, чтобы сбивать людей с толку. Как конец и начало, про которые я говорил выше. Вещи часто оказываются сложнее или, наоборот, проще, чем выглядят. Все зависит от угла зрения.
Мне кажется, тяга людей рассказывать истории выдает в них стремление свести сложное и запутанное к простому и понятному. Отделить порядок от хаоса, закономерность от сумятицы. Этим занимаются наука и гадание на картах таро.
Сейчас я опишу случай, который стал кульминацией одной хаотично сложившейся цепочки событий и началом другой. До сих пор удивляюсь, как жизнь может быть, с одной стороны, предсказуемой и подчиненной порядку, а с другой – похожей на бардак. Как конец, перетекающий в начало.
Дело было в субботу, 14 апреля 2007 года, через три дня после смерти Курта Воннегута, о котором я тогда еще не знал.
Я заглянул в магазин кое-что купить и шел домой очень живописной дорогой – обогнув церквушку, мимо пруда с утками, по деревянному мостику вдоль заросшей колеи между участками, упиравшейся в Хортон-лейн, дальше – через ворота до перекрестка, откуда до дома оставалось несколько минут. В руке я нес мамину матерчатую сумку с надписью «Берегите природу». Знал ведь, что с таким принтом на улице лучше не светиться, но я всего-то выскочил в ближайший магазин, а Нижние Годли все-таки не Калькутта, и я никак не думал, что во что-нибудь влипну. Как оказалось, ошибался.
– Слышь, Вудс? Клевая у тебя сумка!
Бой сидел на церковной ограде, которую господу было угодно возвести аккурат до уровня его задницы, и пил Red Bull – это такой энергетик с кофеином, таурином и кучей сахара. На заднем плане, как обычно, маячили Бычок и Скот. Бычок так низко опустил козырек бейсболки, что физиономию было не разглядеть, а в руке держал увесистую дубину – по-видимому, ветку платана или дуба, которой ковырял землю с видом неандертальца, недавно обнаружившего, что большой палец – полезная штука. Скот сворачивал самокрутку. Едва ли двенадцатилетний пацан способен выкурить столько самокруток, сколько он делал. Кажется, он посвящал этому все свободное время, хотя я подозреваю, что часть из них он раскручивал обратно. Короче, они вышли на охоту, а я их даже не заметил, поскольку разглядывал на ходу обложку только что купленного журнала.
Когда меня окликнули, я быстро сунул его в мамину преступную сумку. Это была ошибка: все мгновенно заинтересовались журналом.
– Че у тебя там?
Я опустил глаза и двинулся дальше, надеясь, что мне дадут просто пройти мимо.
– Тебя спрашивают, что в сумке?! – прорычал Бой.
– Какая же это сумка, – хмыкнул Скот.
– Точняк, это же рвотный пакет! – подхватил Бой. – Так че у тебя там?
– Ничего, – неубедительно соврал я.
На самом деле помимо журнала «Ночное небо», за которым я каждый месяц бегал в магазин, там лежал корм для Люси, в очередной раз ожидавшей потомства, и полгрозди винограда, которым я собирался кормить утят на пруду. Все это не стоило демонстрировать одноклассникам. В частности, кормление утят изобличало меня как безнадежного педика.
Я молча шел дальше, но, поравнявшись с ними, наткнулся на дубину, которой Бычок преградил мне путь.
– Да-ладна-те, Вудс, – хихикнул Скот. – Не стесняйся.
