В глазах незнакомца вспыхнул беспощадный, торжествующий блеск.
— Розалинда, — проговорил он, и, господь свидетель, Авалон опять не уловила в его голосе ни малейшего следа шотландского акцента.
Что и неудивительно, потому что Маркус Кинкардин почти всю свою жизнь провел вдали от Шотландии.
Авалон отступила на шаг, выставив перед собой руку, словно так могла остановить его. Но ничего не могло спасти ее.
Маркус выпрямился во весь свой гигантский рост, легко и пружинисто шагнул к ней. В темноте блеснули его белые зубы.
— Розалинда, — мягко повторил он. — Но вернее будет — леди Авалон.
И тогда остальные набросились на нее.
3.
Связанную, с кляпом во рту, Авалон засунули в пеньковый мешок и бросили на повозку, навалив сверху свежего сена.
Нападавших было человек восемь, включая и сына Хэнока, который лично связал ей руки и заткнул кляпом рот. Перед этим Авалон ухитрилась как следует двинуть его кулаком в подбородок. Она дралась, как дикая кошка, но противников было слишком много, и они живо скрутили ее.
Маркус стоял над ней, вытирая кровь с разбитых губ, затем наклонился, чтобы крепче затянуть путы на связанных руках, и усмехнулся знакомой безжалостной усмешкой.
— Я гляжу, Хэнок неплохо выучил тебя, — сказал он, на миг напомнив Авалон своего отца.
Мешок оказался в тысячу раз грубее, чем плащ Эльфриды, да еще насквозь пропах гнилыми яблоками и изрядно пропылился. У Авалон заслезились глаза. Кто-то лег сверху на сено, придавив ее своей тяжестью, чтобы она не могла шевелиться.
Авалон знала, кто это, еще прежде, чем услышала его голос.
— Ты отменно дралась, — совсем близко прошептал Маркус. — Розалинда…
Сквозь толщу сена до Авалон доносились голоса, толковавшие о погоде, о минувшем дне, о празднике. Должно быть, это слуги, как всегда, уходили на ночь в деревню. Стражники Брайса, все еще ворчавшие на знатных гостей своего лорда, пропустили повозку, ни на миг не прервав разговора о бессонной ночи в конюшнях.
Колеса скрипели, неспешно перемалывая дорожную пыль. Повозка спустилась к деревне, миновала ее, и теперь было слышно лишь неумолчное стрекотание кузнечиков.
Авалон шевельнулась, проверяя, насколько туго затянута веревка на запястьях. Маркус тотчас придвинулся ближе, сквозь мешок нашарил ее руки и крепко их сжал.
— Не выйдет, — шепнул он.
Мешок был старый, раздерганный. Грубые ости сухой травы, проникая в прорехи, искололи все тело Авалон. Кляп был чистый, но во рту у нее пересохло, и отчаянно хотелось пить.
Авалон вдруг представила себе, как Уорнер стоит, озадаченный, посреди зала и в каждой руке у него по кубку. В груди Авалон забился беззвучный, безумный смех.
Она ведь хотела сбежать от Уорнера?
И, боже милостивый, ей это удалось!
Скрипучая повозка катилась, как показалось Авалон, целую вечность. Если б сено так не кололось, лежать в нем было бы даже удобно. По крайней мере, оно смягчало удар, когда повозка подпрыгивала на ухабах и рытвинах. Вот только дышать в мешке было почти нечем, да еще Маркус крепко сжимал ее руки, напоминая, кто здесь хозяин.
Наконец повозка остановилась, и Авалон впервые услышала голоса спутников Маркуса — отрывистые, приглушенные, властные. Маркус спрыгнул с повозки. Авалон сразу это почувствовала. С повозки сбросили наваленное поверх мешка сено; потом Маркус легко поднял Авалон на руки, выхватил ее из повозки и поставил на землю.
— Они здесь? — услышала Авалон его голос.
Лодыжки у нее были связаны. Она едва держалась на ногах, задыхаясь в треклятом мешке.
— Да, милорд, — ответил незнакомый голос. — Вон там.
При этих словах чьи-то руки подхватили Авалон вместе с мешком, подняли ее вверх, и она снова оказалась в объятиях Маркуса, который, судя по всему, уже сидел в седле.
— Вы так скоро отыскали девушку? — спросил еще кто-то.
— Нам пришлось на ходу менять план, — ответил Маркус, одной рукой прижимая к себе Авалон. Она дернулась, пытаясь вырваться, но его рука слов но железным обручем обхватила ее талию, пресекая вce попытки сопротивляться. Девушка оказала нам любезность и в одиночку вышла в сад. Нам даже не пришлось пробираться в дом.
— А ты уверен, что она — та самая? — с сомнением спросил тот же голос.
— Еще бы, — с усмешкой в голосе ответил Маркус. — Это она. Прошлой ночью она прятала волосы, но это она. Я узнал отметину.
Они говорили по-английски, и уж наверняка не затем, чтобы Авалон их поняла. Как видно, Маркус за долгие годы отвык от родного языка. В случае нужды Авалон могла бы понять и гэльскую речь, но так было даже проще.
Сын Хэнока связал ей руки спереди. Это был серьезный просчет. Веревка вокруг левого запястья чуть заметно ослабла, и Авалон потихоньку, незаметно начала высвобождать руку.
Конь сорвался с места. Авалон, не удержавшись, откинулась назад прямо на широкую грудь Маркуса. Сын Хэнока крепче прижал ее к себе и пустил коня галопом.
Теперь дышать было легче, но ветер, дувший в лицо, запорошил его пылью из мешка. Авалон повернула голову вбок и крепко зажмурилась. Запястья у нее ныли, по руке ползло теплое, липкое — вне сомнения, кровь. И все же она почти высвободила одну руку.
Теперь их сопровождало много людей. Но сколько именно — понять было невозможно. Если они замышляли похитить Авалон, вряд ли их особенно много, если же хотели открыто напасть на замок — для этого нужна не одна сотня воинов.
Эта мысль показалась Авалон такой нелепой, что она сдавленно рассмеялась сквозь кляп. Сотня всадников ни за что не сумеет пересечь границу прежде, чем поднимется тревога.
Маркус, прижав ее к себе, молчал, размеренно покачиваясь в седле. «Он не глуп, — подумала Авалон, — может быть, жесток, но не глуп».
А стало быть, с ним самое большее человек тридцать, наилучшие воины, которые в совершенстве овладели умением действовать скрытно и быстро.
Тридцать горцев. Убежать от них невозможно, а вот перехитрить… пожалуй, что и удастся.
Авалон наконец освободила левую руку и стала ждать подходящего случая.
Они скакали долго. Конь то убыстрял бег, то переходил на неспешную рысь, и постепенно глаза Авалон освоились с удушливой темнотой. Сквозь прорехи в мешке брезжил слабый неяркий свет. Если б она захотела, то могла бы даже разглядеть сплетение грубых пеньковых нитей, колыхавшихся перед ее лицом.
Все ее тело болело, в горле навсегда, казалось, осела едкая пыль, ноги ныли от неудобной позы в седле. Авалон охотно заснула бы, но непрерывная тряска безжалостно вырывала ее из дремоты.
Она чувствовала, что кони устали. Скоро горцам придется устроить привал, долго их скакуны не продержатся.
