«Плохой президент» Гувер подвел страну вплотную к революции, но «революционная ситуация» не переросла в революцию. Применяя известную формулу знатока революционного дела В. И. Ленина, «низы» не хотели жить по старому, «верхи» не могли управлять по старому (хотя только это и пытались делать), но не хватило «субъективного фактора», личностной силы, которая направила бы протест в едином направлении. Выражаясь словами В. Высоцкого, «мы не сделали скандала, нам вождя не доставало». В стране не было общенациональной организации или общеизвестного лидера, которые были бы готовы бросить вызов системе. Компартия не вызывала доверия, так как руководилась из-за рубежа и выступала за диктатуру, передававшую государству не только собственность олигархов, но и небольшие наделы фермеров. Американцы ценили свою мелкую собственность (или возможность обзавестись ею в будущем) и пусть призрачную, но демократию. Революция не произошла потому, что не получила распространение такая идея преобразования общества, которая могла бы предложить обездоленным американцам лучший выход, чем тоталитаризм или реформы, усиливавшие социально-экономическую власть существующей государственной бюрократии.
Свято место пусто не бывает. Движение протеста зимой 1932–1933 гг. нарастало стремительно. Радикальные вожди общенационального масштаба просто не могли не появиться. И они появились, но уже тогда, когда начало реформ Рузвельта сделало явление новых лидеров народу менее судьбоносным. Критическая точка в истории Америки была пройдена без великих потрясений. В каком направлении пошла страна?
«Новый курс» Рузвельта.
Острый кризис социально-экономической системы мог быть преодолен только с помощью ее изменения. Это можно было сделать двумя путями. Либо установить диктатуру, которая будет наводить порядок в экономике тоталитарными методами, либо наладить государственное регулирование хозяйства без разрушения независимых от правительства социальных структур. Второй путь был гораздо сложнее, но именно по нему пошел новый президент США Франклин Рузвельт.
ФДР не был первопроходцем в создании государственно-монополистической системы регулирования экономики. В период Первой мировой войны государство в основных воюющих странах активно вмешивалось в рыночные процессы. Не случайно, что «Франклин Рузвельт и многие из его сторонников, пришедших с ним в Вашингтон в 1933 г., получили свою закалку в области управления национальной экономикой именно в годы первой мировой войны»[72]. Но меры военного регулирования воспринимались как временные. В СССР проводилась политика НЭПа. Но этот вариант государственно-монополистической экономики оказался неустойчивым и сменился тоталитаризмом. Рузвельту предстояло создать систему, которая просуществует несколько десятилетий и проложит путь развития практически всех стран Запада.
Словосочетание «непродуманные реформы» редко применяется к преобразованиям Рузвельта (все-таки результат оказался удачен), но несомненно к ним относится. И непродуманные заранее реформы могут быть удачны, хотя отсутствие четкого плана всегда ведет к расточительству ресурсов и сил. Несмотря на работу «мозгового треста» Рузвельт пока не имел четкого представления о той системе, которую собирался построить, равно как и о природе происходившего кризиса. Но он нашел безошибочный способ оживления экономической жизни — нажимать на все педали и рычаги в надежде, что хозяйственная механика подаст признаки жизни. Затем можно будет развивать то направление, на котором наметились сдвиги. Особенно важно убедить американцев: что-то делается, нужно покончить с психологической депрессией, чтобы отступила депрессия экономическая. В своей инаугурационной речи Рузвельт пытался внушить согражданам оптимизм, призвал их бороться со страхом. Тем временем в США закрылись практически все банки. Наступил финансовый паралич.
Формируя правительство, как это часто бывает в таких случаях, Рузвельт подчеркивал намерение создать команду, очищенную от представителей финансовой олигархии. На деле это кончается чисткой от олигархических групп, которые стояли у власти при прежней администрации, и выдвижением и вовлечением во власть своих олигархов. Также поступил и Рузвельт, пригласив во власть крупных предпринимателей У. Вудина и Д. Кеннеди. Впрочем, немало мест досталось и «технократии».
Слово «технократия» подразумевает соединение власти и технологии, рациональности, разума. Мечта интеллектуалов о переходе к ним власти. Но от уровня интеллекта прорвавшихся к чиновничьим креслам людей сама система кресел не меняется. Тихой сапой кресло превращает своего седока в бюрократа. Или седок меняет систему отношений вокруг своего кресла настолько, что оно рассыпается.
Рузвельт никогда не забывал о том, чтобы кресло стояло прочно. Он выстраивал систему, в которой власть над экономикой наряду с капиталом получала бюрократия.
Президент располагал поддержкой Конгресса и немедленно приступил к реформам. В первые «100 дней» своего правления он поставил задачу добиться конкретных результатов в борьбе с депрессией. Президент направил в Конгресс серию законопроектов, которые одобрялись один за другим. Всего за 100 дней конгресс по инициативе Рузвельта принял более 60 законов.
Была проведена проверка банков. Левые сенаторы Лафолетт и Костиган убеждали Рузвельта национализировать банки. К чему бы это привело? В банках не было реальных ресурсов — только специалисты по движению бумаги, символизирующей ресурсы. Банкиры и так были напуганы, а принципиальной альтернативы старой банковской системе не было — ни какой-то структуры прямого обмена продуктами между предприятиями, ни бюрократической структуры вроде советского Госплана. Рузвельт не пошел за своими союзниками слева, не стал создавать альтернативы банковской системе. Он подверг чистке то, что есть. Право на дальнейшую работу получили те банки, которые смогли доказать государству свою кредитоспособность. Часть банков не смогла это сделать и исчезла. Отныне банковские вклады должны были страховаться на случай разорения. Банкам, сохранившим доверие государства, выдавались из казны займы под низкие проценты. 12 марта 1933 г., в первом из своих радиовыступлений, известных как «беседы у камина», президент призвал граждан нести деньги в банки: «Уверяю вас, что безопаснее хранить деньги во вновь открытом банке, чем под матрасом»[73]. Граждане вняли призыву.
Но финансовая система получит прочную основу, только если заработает производство. А это нужно организовать. Создавались специальные «администрации» — государственные организации, управлявшие сферами, в которые раньше государство почти не вмешивалось.
16 июня 1933 г. по инициативе Рузвельта Конгресс принял Национальный акт восстановления промышленности, который президент считал тогда ядром своих преобразований: «История возможно запишет Национальный акт восстановления промышленности как наиболее важное и далеко идущее законодательство, которое принималось американским конгрессом»[74]. История, как мы увидим, рассудит иначе. Но масштаб реформы был действительно впечатляющим — по закону о восстановлении промышленности (НИРА) создавалась Национальная администрация восстановления (НРА), которая провела принудительное объединение всех предприятий в 17 групп. Внутри каждой группы ограничивалась конкуренция, вводились единые цены и распределялись рынки сбыта, условия кредита. Эти супермонополии занимались унификацией технологии, разделом рынков. Официально это называлось «предотвращением нечестной конкуренции» и «гибельного перепроизводства». Скрепляющим раствором обязательных монополий стали «кодексы честной торговли». Они вырабатывались предпринимательскими группами с участием организаций АФТ. Эта работа велась под давлением главы НРА генерала Х. Джонсона. После того, как кодекс подписывался президентом, он был обязателен к исполнению. Те предприятия и корпорации, которые не участвовали в этих соглашениях, не могли рассчитывать на поддержку государства. Более того, на продукцию тех, кто участвовал в кодексах, ставились символы НРА — синий орел, и покупателей призывали покупать только эти «патриотические» товары. В итоге кодексы охватили 99 % промышленности и торговли.
Полномочия созданной еще Гувером Реконструктивной финансовой корпорации были резко расширены. Опасения экс-президента оправдались — деньги налогоплательщика пошли в промышленность. Тем корпорациям, которые были теснее связаны с администрацией, перепадало больше. Сращивание власти и капитала не было новостью для Америки. Но если раньше музыку заказывал капитал, то теперь — администрация.
Пока Рузвельт вел предвыборную кампанию, в центре его выступлений была антимонополистическая риторика. Придя к власти, Рузвельт принялся строить сверхмонополии. Еще один пример предвыборной демагогии? Не вполне. Рузвельт в данном случае не был просто демагогом — организованный государством монополизм был продолжением прежней борьбы за ограничение власти монополистов. Только теперь эта власть ограничивалась не рынком, а государством. А государство — это и есть сверхмонополия. Иногда утверждается, что НИРА — институт, «необычайно похожий на систему корпоративного государства Муссолини»[75]. Впрочем, «Муссолини в 20-е гг. был подлинным любимцем Европы»[76]. Система НИРА действительно похожа на фашистский экономический эксперимент, который на практике осуществлялся в те же годы, и некоторые меры Рузвельта даже опережали действия Муссолини. Мир шагал разными путями в одном направлении.
