в первом ряду и молился с ними вместе. Ну, конечно же, стоило. Только бы вот шея не болела бы, и всё вообще было прекрасно.
И когда епископ закончил, и подошло время причащаться, первым к причастию был позван Волков. И никто не думал оспаривать этого, ни один из городских нобилей не посмел стать первый к вину и хлебу. Все признали его первенство, во всяком случае, в этот день.
— Не уезжайте сразу, — сказал ему епископ, тихо давая ему «кровь и плоть» Господню. — Я велел приготовить обед, на нём будут все достойные люди графства. Разве что графа самого не будет. Офицеры пусть с вами будут. И для людей всех, что пришли с вами, тоже накроют столы.
Это было бы прекрасно, да вот всё та же шея не давал ему покоя.
— Да, я буду, — отвечал кавалер. — Если недуг не заставит меня искать уединения.
— Неужто так силен ваш недуг? — Участливо спрашивал епископ.
— Рана совсем мелкая, а докучает как большая, — отвечал Волков, разглаживая ноющую шею.
— Страдайте, страдайте, сын мой, в страдании сила ваша, как жар рождает хороший меч, так страдание рождает сильного человека, — сказал мудрый поп.
Волков взглянул на него нехорошо и едва не спросил, мол, не хочет ли старик прийти и пострадать вместе с ним хоть немного, когда горцы опять переплывут реку, но не спросил, ума хватило, он только вздохнул и промолчал.
***
Пир был ранний и не такой богатый, как давали власти Хоккенхайма после сожжения ведьм. Но тоже проходил в городской ратуше и тоже был многолюдный. Волкова посадили между епископом и бургомистром. Все славили его, поднимали за его здоровье кубки, играла музыка негромко, важные господа интересовались подробностями речного дела, внимательно слушали его рассказ, хоть и был он немногословен. Все спрашивали про рану, желали выздоровления. Ближайшие госпожи, жёны и дочери лучших людей Малена, спрашивали у него дважды, отчего он без жены, может, беременна она. И когда узнавали, что нет, то желали ей скорейшего бремени, а ему здорового наследника. Он благодарил женщин вполне искренне, они желали ему как раз того, чего и он сам себе желал всем сердцем.
А тут после второй перемены блюд какая-то суета прошла в дверях ратуши, даже музыка прервалась на несколько секунд. Стало в огромном зале вдруг тихо и полетели слова негромкие:
— Графиня.
— Там графиня?
А Волков суете значения не придавал, говорил он с важным господином, имени которого даже не помнил, о всякой ерунде, что касалась вооружения городской стражи. А епископ, похлопав его по руке, говорил:
— Вот так гости. Не к вам ли, кавалер?
Волков поднял глаза и увидел её. Это была графиня. Брунхильда шла по залу в сопровождении двух молодых женщин среди столов и лавок. Шла уверенная в себе красавица, румяная, улыбающаяся, чуть располневшая, шагала бодро, чуть подбирая дорогущие юбки. По залу шла сама графиня фон Мален. Все мужи вставали, когда она проходила мимо, кланялись ей, а она кивала и милостиво улыбалась, а глазами искала его. Конечно, его. А увидав, стала обходить столы. Волков едва успел вылезти из-за стола, встать из кресла, как она, не стесняясь сотен глаз, кинулась ему на шею, обняла крепко, как умела, и как раз на рану пришлись объятия её. Ох и крепки были её руки, больно стало, но он терпел боль, только приговаривал негромко:
— Ну, довольно уже, хватит, весь город смотрит.
А сам так и стоял бы с ней и стоял.
Она оторвалась, наконец, от него и заговорила громко, словно тут никого не было, с укором:
— Опять вы за своё, братец? Опять войну затеяли? Граф просил вас с горцами мириться, а вы их опять били? Господи, немолоды ведь уже, другие господа, вон, охотой развлекаются, а у вас другой забавы, кроме войны, и нет.
— Да, что ты, глупая, — улыбался Волков, не выпуская её рук из своих и глядя ей в лицо, — порадовалась бы за меня, а ты упрекаешь! Победил же я!
— Хватит уже побед с вас, сколько можно? За славой своею гонитесь всё, говорят, вас опять ранили, опять вы в самую свалку лезли. А ведь мало ли что на войне может приключиться, — она взяла его руку и положила себе на живот, — и племянник своего дядю даже не увидит никогда.
Он стоял и боялся пошевелиться, чувствуя под рукой своею её живот.
Все, кто слышал их разговор, улыбались и смеялись, так хорошо сестра отчитывала старшего и влиятельного брата, словно он ребёнок был неразумный. И женщины, видя такую сестринскую любовь, тоже улыбались. Молодец графиня. Так его, пусть оправдывается.
— Так не я же к ним пришёл, дорогая моя, они ко мне, — говорил Волков, не отрывая руки от живота Брунхильды.
А тем временем епископ просил гостей пересесть на одно место от себя, чтобы освободить графине кресло. Лакеи стали переставлять тарелки и кубки гостей. А гости беспрекословно просьбу епископа выполнили. Старый поп предложил своё место графине.
Снова зазвучала музыка, Брунхильда села подле «брата» и смотрела на него, глаз не отрывая, говорила негромко:
— А граф на вас зол, и молодой граф зол, всё думают, как быть с вами, давно бы уже вас к герцогу отправили, да все в графстве за вас: и сеньоры, и чернь, и купцы. Вот они и не решаются.
— Да чёрт с ними, — махнул рукой Волков, он и так об этом догадывался, — ты скажи, как ты, как чрево твоё?
— Повитухи говорят, что я крепка, как кобыла, чрево доброе, плод растёт как надобно. Только плачу всё время да тошнит часто.
— Плачешь? — Удивился кавалер. — Отчего же графине плакать?
— Плачу, плачу. Всё время глаза на мокром месте. — Гаворила она и вдруг в голосе её слёзы послышались. — Как про вас услышу, так плачу, слух пришёл, что вы воевали, муж в злобе, я рыдаю, думаю, не убили бы вас.
— Глупая, — сказал кавалер, — ему захотелось успокоить её, прикоснуться к щеке рукой, да люди вокруг, — хорошо всё со мной, рана небольшая. Ты, вон, меня сильнее, чем горцы, сейчас душила.
— Так отчего же не пишите мне? — Заговорила Брунхильда, платок доставая и вытирая глаза. — От купчишки виноторговца узнала, что сегодня в Малене обед в честь вас давать будут.
— Буду писать, — обещал Волков.
— Пишите, — говорила она чуть не с мольбой, — а не то плохо мне в замке, оттого и рыдаю целыми днями, столько рыдала за месяц, сколько за всю жизнь не рыдала.
— Так отчего ты же рыдаешь? — Не понимал Волков.
Она
