Читаем без скачивания Имбирь и мускат - Прийя Базил

Вчера я приготовила карри с красными бобами и твои любимые баклажаны. Я съела две порции, одну за себя, а вторую за тебя, и пока ела, все время думала о тебе. Чем ты там питаешься? У вас продают индийские овощи? Что едят англичане? У них есть карри? Ешь как следует — ты ведь только-только поправился.

Мне здесь нелегко. Сукхи приехал с охоты, и пришлось вернуться на кухню вместе с близняшками. Мы втроем спим на том же матрасике. Ты не представляешь себе, как это неудобно! Джагпьяри лежит у меня в ногах, а Пхулвати в изголовье. И еще я пишу себе письма от твоего имени — все они полны любви, и в них ты обещаешь, что скоро вернешься и все будет хорошо.

Близняшки быстро растут! Ты поразишься, когда снова их увидишь. Пхулвати, может, и старше, но намного слабее Джагпьяри. На прошлой неделе им делали прививки, и Пьяри даже не пискнула, а Пхул ревела всю дорогу до больницы и обратно. Она такая чувствительная, по-настоящему нежная, совсем как цветок, чьим именем названа. Я за нее переживаю. Малышка плачет по любому поводу, чуть подует сквозняк или кто-нибудь зашумит. Тогда и Биджи заводится. «Бестолковая мать — бестолковые дети», — говорит она. Разумеется, когда кричит дочка Персини, Биджи молчит. У меня зла на нее не хватает, честное слово. Порой так хочется заорать, здесь мне не с кем даже словечком обмолвиться.

Я все время повторяю про себя, что мои мучения продлятся только год, а потом все уладится — так ты обещал перед отъездом. Я живу этим, терпя невзгоды. Но мне стало бы гораздо легче, если бы ты хоть иногда писал. Пожалуйста.

1 августа 1951 года

Дорогой Сардхарджи!

От тебя по-прежнему ни слуху ни духу. Что случилось? Я переживаю. Пока тебя нет, почту проверяют твои братья, по очереди. Мне бы хотелось, чтобы они смотрели ее каждый день, но здесь, похоже, никому нет дела. Персини, воплощение зла, еще и шутит: «Не волнуйся! Он, наверно, слишком занят — осматривает достопримечательности. Новый город, Тревальгальская площадь, Бакинемский дворец». «Он туда не отдыхать поехал, — говорю я. — А учиться, чтобы потом найти достойную работу, не то что некоторые мужья». «Ну, мой-то по крайней мере приносит в дом мясо», — язвит Персини.

Это правда, Сукхи почти каждую неделю привозит оленину или дичь, а рога продает. Так что деньги пока есть. Однако это не мешает Биджи жаловаться, что ты нам ничего не посылаешь. Как твоя работа? Пожалуйста, пришли хоть немного, чтобы твоя семья прекратила считать меня обузой.

Я пытаюсь им помогать, стряпаю много и вкусно. Две недели назад приготовила чудесное карри из цесарки, которую принес Сукхи. Биджи сказала, что она такая вкусная только потому, что это он ее подстрелил. С какой стати? У его пуль особый аромат? Меня так и подмывало задать ей этот вопрос.

Кажется, всем уже надоела моя стряпня. Биджи заявила, что я даже обычный ужин не в состоянии приготовить. У нее, видите ли, во рту пустыня от моей еды. Что тут скажешь? Может, все из-за пустыни в моем сердце? Где ты? Почему не пишешь?

Без попреков Биджи не проходит ни дня. Я все делаю неправильно, и близняшки тоже плохие, потому что мои. Биджи их совсем не любит, только жалуется. Зато перед Рупией так и рассыпается похвалами.

Ей нравится меня унижать. Впервые за несколько лет я увидела ее улыбку — Баkвиндер и Гуру шутили над моими девочками. Мандип тоже там был, хоть и молчал. «Надо было назвать их молочным шоколадом, — сказал Балвиндер. — Потому что у одной кожа цвета сливок, а у другой — какао». Конечно же, большой баба Гуру попытался его обставить и предложил звать малышек Каладжамун и Расгулла, черная и белая клецка. Вот чем занимаются твои братья: выдумывают обидные прозвища моим детям. Персини тогда вволю посмеялась. Я бы на ее месте вообще помалкивала, ее Рупия далеко не королева красоты.

Что еще написать? Нам очень плохо. Ты должен вернуться, прошу тебя. Забудь о своих курсах, на свете есть много хороших профессий. Мы найдем тебе достойную работу. Возвращайся. Ты нам нужен. Ты нужен мне.

26 сентября 1951 года

Дорогой Сардхарджи!

Я впадаю в отчаяние. Почему ты не пишешь?! Тебе на нас наплевать? Мы больше ничего для тебя не значим? Эти вопросы мучают меня каждую ночь. Я совсем не сплю. Мы живем в этом доме, но до нас никому нет дела. Даже воображаемые письма перестали меня отвлекать, ведь я не знаю, что и думать. Прошло уже столько времени… Ты теперь чужой для меня. Когда ты уезжал на курсы по холодильному оборудованию, я и не подозревапа, что ты решил заморозить нашу любовь.

Даже не знаю, зачем пишу. Тебе ведь все равно. У Биджи появилось новое хобби — придираться к моей внешности. Я боюсь пальцем пошевелить, любое мое действие ей не по душе. Почти каждый день она заставляет меня переодеваться в другую одежду. То цвет слишком яркий, то шалвар камез больно узкий или ткань чересчур громко шуршит. Как бы я ни повязала чуни, Биджи все время повторяет: «Накрой голову». Если платок случайно спадает, пока я работаю, она ворчит: «Бесстыжая!» Не представляю, как я должна готовить, убираться, присматривать за близняшками и за чуни одновременно? Скоро я не выдержу. Говорю тебе, больше так продолжаться не может! Твоя мать сводит меня с ума.

Наверно, когда ты вернешься, я уже окончательно свихнусь, и меня поместят в сумасшедший дом.

4 октября 1951 года

Сардхарджи!

Значит, ты писал! Как же я не понимала раньше? Мне было так плохо, что я не замечала самого очевидного. Что камини Персини прятала от меня письма! Все выяснилось, когда Мандип сегодня спросил, как ты поживаешь. Персини не дала мне ответить и чересчур громко заявила: «Карам не писал уже несколько месяцев! Откуда ей знать, как он поживает?» Я, конечно, всполошилась: «О чем это ты?!» Мандип посмотрел сначала на камини, потом на меня и пробормотал: «Утром я принес с почты письмо и отдал Персини, потому что ты была с близняшками. Я просил передать его тебе». Камини всплеснула руками и разыграла саму невинность: «Хаи! Как я могла забыть! Сейчас принесу». Я пошла за ней в комнату, где она достала из комода письмо. «Ты и остальные там прячешь, верно?» — сказала я. Естественно, она ни в чем не призналась и в глаза мне не посмотрела. Наверняка эта сволочь сговорилась с Гуру и Сукхи. Я так разозлилась, что стала орать на нее: «Камини! Камини!» Открыть другие ящики комода она мне не позволила. Мандип попытался нас разнять. Потом прибежала Биджи. Я сказала ей, что Персини прятала твои письма. Биджи спросила, правда ли это, а та, конечно же, ответила, что нет. Тогда Биджи посмотрела мне в глаза и заявила: «Это ложь». Я просто ушла на кухню и там плакала. Сволочь Персини еще получит по заслугам — попомни мои слова.

Ты ничего не говоришь о том, когда вернешься. Неужели ты не читал моих писем? Я подумала, что Мандип их не посылал, когда же спросила, он обиделся и сказал: «Бханджи, мы тут не все такие». Откуда мне знать? Кому верить? Я должна полагаться на людей, которым на меня плевать. Хаи, зачем ты прислал такое письмо? В нем сотни слов, которые ничего не значат. Я только поняла, что у вас там похолодало. Очень мило, Джи. Знал бы ты, как холодно здесь мне! Мое сердце превращается в лед. Оно такое замерзшее, что ты продрогнешь до костей, когда вернешься.

Не знаю, почему я все время говорю «когда ты вернешься». Ты ведь не приедешь, так? Дура я, дура, зачем прошу тебя об этом? Кого же тогда звать? У меня никого нет. Ты привез меня сюда, разлучил с семьей и бросил. Я больше не хочу и не могу страдать от одиночества в доме, где полно людей. Близняшки — моя единственная отрада. Ради них и живу.

Прошу тебя в последний раз. Возвращайся. Пожалуйста, давай вместе найдем другой выход. Я сделаю все, что ты хочешь. Пожалуйста, услышь меня.

18 октября 1951 года

Беда с нашей девочкой тчк Срочно приезжай тчк Сарна.

8

Он сбежал в другую страну, чтобы изменить свою жизнь. Это и произошло. Но движущая сила перемен оказалась намного мощнее, чем Карам рассчитывал, а сами они были страшны. Такого ужаса он не мог и вообразить.

Когда Карам приехал, похороны уже закончились, в доме стоял ощутимый дух смерти.

Караму было страшно возвращаться. Получив телеграмму Биджи, он не медлил ни минуты, хотя с каждой милей, приближающей его к дому, ему все меньше хотелось видеть родных. Он был напуган. В Найроби его ждала не просто разбитая семья, но и последствия невыполненного обещания.

Входя в дом, Карам ожидал услышать крики и упреки. Может быть, Баоджи даже замахнется на него тростью. Что ж, он повел себя безответственно и готов принять самое тяжелое наказание. Дом заполнили скорбящие. Карам был благодарен им за визиты и отвлекающие светские разговоры. «Прими наши соболезнования», — сочувственно говорили родственники, друзья и знакомые. Карам нашел убежище в их обществе и не спешил разговаривать с семьей. Обстоятельства помогли ему избежать первого столкновения, однако время шло, и Караму становилось все труднее вести себя естественно.