— Но ты ведь все вернул? — спросила Ютта, не сомневаясь в ответе.
— Не успел, — коротко отозвался Терентьев. — Через три месяца он неожиданно уехал. Оставил мне денег и поехал дальше, в Испанию. Теперь я знал гораздо больше и мог понемногу легализоваться, через восстановление якобы утерянных документов… Когда я заработал первые хорошие деньги, то начал искать Лешана через справочные, — Иван задумался, на его лице появилось странное выражение, какое бывает у человека, который неожиданно понимает, что почти сказал нечто совершенно лишнее, но остановился на самом краю.
— Но не нашел, — решительно закончил Терентьев.
Ютте показалось, что муж чего-то недоговаривает, но опыту совместной жизни она хорошо знала, что сейчас он ничего не скажет. Здесь определенно крылась некая тайна, недомолвка, но попробовать вызнать ее можно будет только после, значительно позже.
Волшебство тихого семейного вечера нарушилось самым прозаическим образом — маленький Иван-Ян проснулся и заплакал, как и полагается младенцу. Родители поспешили в детскую.
Когда накормленный малыш успокоился и вновь заснул, сопя крошечным носиком, Ютта с некоторой ревностью взглянула на крепкие руки Ивана, умеющие быстро и бережно убаюкивать ребенка. У нее самой так не получалось. Терентьев перехватил ее взгляд и лишь тихонько улыбнулся, но почти сразу посерьезнел. Будто вспомнил о чем-то важном и неприятном.
— Пойдем, — тихонько прошептал он, чтобы не разбудить Ивана-младшего. — Надо поговорить.
Они вновь сели вокруг кухонного столика, но теперь уже не расслаблено-мирно, а собранно, словно для серьезной семейной сцены. Друг против друга, руки на столе, словно карточные игроки.
— Сегодня я был… — Иван не договорил, указав большим пальцем вверх, как бы повторяя американское «О.К.». — Скоро у меня будет новое назначение.
— Ты уходишь из комитета? — уточнила Ютта. — Из Мобилизационного Бюро?
— Да. На днях Константин назначит меня генеральным инспектором дорожных войск.
— Разумно. Ведь ты их, по сути, придумал, — по-мужски откровенно и кратко отозвалась женщина.
— Не придумал. Скорее вспомнил, что это такое и для чего нужно, — машинально поправил Иван и решительно произнес. — Мне придется очень часто выезжать на фронт. А тебе необходимо уехать. Я устрою перевод на Дальний Восток.
— Уехать? — удивилась жена. — Но зачем? Москва хорошо защищена от налетов, сейчас не пятьдесят девятый год…
Иван молчал, довольно долго, сжимая кулаки, словно не в силах решиться на какое-то очень важное действие. Ютта терпеливо ждала.
— Этим летом… — Терентьев вновь умолк. И все же собрался с силами и продолжил. — Этим летом боевые действия возобновятся. Пока фронт снова стабилизировался, после нашего прошлогоднего поражения. Но это только на время. Летом состоится битва, невероятно ожесточенная. Она определит, кто, в конце концов, победит, мы или… пришельцы Евгеники. Дальше война может затянуться еще на годы, может быть десятилетия. Но ее конец станет ясен не позднее августа. Мы это понимаем, они так же. Поэтому побоище будет страшным.
— Я знаю, — ровным голосом ответила Ютта. — Ты забыл, что я работала в аудите военно-медицинских поставок, вместе с Поволоцким и Юдиным? И сейчас иногда их консультирую. Уже два месяца на фронт идет поток нового оборудования, мы заказываем в Америке радиологические медикаменты, инструкторов с опытом атомной медицины. А еще… — она осеклась, губы Ютты дрогнули. — Еще саботажников и спекулянтов медикаментами стали расстреливать после ускоренного суда, без всяких скидок на положение и должность. Мы все понимаем, что летом будет новая битва, и теперь уже с атомным оружием.
— Тем лучше, — строго произнес Иван. — Ты должна понимать. До сих пор твари не очень усердствовали с оружием массового поражения в Евразии, в отличии от Америки. Они надеются использовать захваченное, поэтому настоящие химические атаки и «пыльца грез» достались лишь конфедератам. Но никто не знает, как все повернется… Вы должны уехать на восток, как можно дальше.
— Я не могу, — просто сказала Ютта.
— Женщина! — Иван посмотрел на нее уже с откровенной злостью и даже угрозой. — Не надо со мной спорить! Если ты не дорожишь своей жизнью… — Терентьев бросил взгляд в сторону детской. — Вы оба можете быть в опасности. Ведь ты же мать!
— Иван, — Ютта смотрела ему прямо в глаза, прямо и очень спокойно, в ее взгляде появился твердый металлический отблеск непреклонной решимости и воли. — Ты тоже не понимаешь… Ты не самый известный человек в стране, но тебя знают многие. В армии, правительстве, в медицинской службе. Знают и меня, как твою жену и помощника-консультанта Мобилизационного Бюро. Если я все брошу и уеду с Яном, как ты думаешь, что они подумают? Что скажут?
Иван нахмурил брови и собрался сказать что-то резкое, но женщина быстрым движением накрыла его крепко сжатый кулак узкой ладонью.
— Ты ведь сам рассказывал мне про вашего… Сталина… который не оставил Москву и принимал парад, — быстро, торопливо заговорила она. — Правда это или нет, но люди верили, что их лидеры с ними. А если бы командиры дрогнули и побежали? Ты знаешь, какое у нас сейчас опасное положение. И ты сам сегодня говорил про «термитов». Если сейчас, перед решающим сражением, жена одного из приближенных императора сбежит подальше — этого не удастся скрыть. И люди, пусть не все, но многие, подумают, что если даже такие персоны не верят в победу — дело совсем плохо. Я хочу уехать… Правда, очень хочу… — ее голос упал почти до шепота. — Мне страшно и хочется оказаться подальше отсюда, там. Куда война не дотянется. Но я не могу.
Иван зажмурился, сжал челюсти, сдерживая надрывный стон. Каждое слово, сказанное Юттой, было правдой. И тем больнее они ранили его, как мужчину и мужа.
— Так надо, милый, так надо, — нежно проговорила женщина со слезами на глазах, срывающимся голосом, поглаживая его напряженную и твердую, как камень руку. — Мы останемся и будем очень-очень осторожны. А когда вы, мужчины, победите, ты вернешься к нам. И все будет как тогда, в Барнумбурге, только нас будет уже трое. Ты, я и наш Ян. И у нас будет еще много-много детей, только ты вернись…
— Когда мне будет восемьдесят пять… — неожиданно проговорил Иван, криво улыбаясь подрагивающими губами.
— Что? — растерянно спросила женщина.
Когда мне будет
Восемьдесят пять,
По дому буду
Твои тапочки искать,
Ворчать на то,
Что трудно мне сгибаться,
Носить какие-то
Нелепые шарфы
Из тех, что для меня
Связала ты.
А утром, просыпаясь
До рассвета,
Прислушаюсь
К дыханью твоему,
Вдруг улыбнусь
И тихо обниму.
Когда мне будет
Восемьдесят пять,
С тебя пылинки
Буду я сдувать,
Твои седые
Букли поправлять,
И, взявшись за руки
По скверику гулять.
И нам не страшно
Будет умирать,
Когда нам будет
Восемьдесят пять…
— Иван… — рассмеялась Ютта сквозь слезы. — Ведь там наверняка есть и продолжение?.. С ее стороны?
— Есть… — промолвил Иван и закончил стихотворение.
Когда мне будет
Восемьдесят пять,
Когда начну я
Тапочки терять,
В бульоне размягчать
Кусочки хлеба,
Вязать излишне
Длинные шарфы,
Ходить, держась
За стены и шкафы,
И долго-долго
Вглядываться в небо,
Когда всё женское,
Что мне сейчас дано,
Истратится,
И станет всё равно —
Уснуть, проснуться
Или не проснуться,
