– Заставьте их замолчать! – взвизгнул Фелип.
И солдаты, наступая на толпу с пиками наперевес, вынудили отступить первые ряды, в которых находились люди из книжной лавки, а другие, вооруженные палками и готовые избивать мятежников, приблизились к толпе.
– Замолчите, хватит! – приказал Жоан своим. Он не хотел допустить напрасного кровопролития.
Книготорговцы подчинились, и крики стали затихать по мере того, как солдаты с дубинками в руках продвигались в сторону голосивших.
– Франсина де Виладамор приговаривается к сожжению живьем на костре в пригороде Эл Каньет за колдовство! – провозгласил Фелип, когда воцарилось молчание. – Но если она попросит снисхождения и возвратится в лоно Церкви, ей будет оказана милость, так же как и другим, быть задушенной палачом, прежде чем языки пламени поглотят ее тело.
Послышались неодобрительные крики, хотя большая часть публики была довольна: зрелище состоится! Жоан посмотрел на Франсину. Она сидела меж двух солдат. Рот ее был заткнут кожаным намордником – из тех, что инквизиция использовала для обвиняемых, которые, как и она, не подчинялись ей.
– Посмотрите! – вскричал Жоан. – Она старается держаться максимально прямо – настолько, насколько позволяют ей путы. Вы видите, с каким вызовом смотрит она на своих палачей?
– Я горжусь тем, что знакома с ней, – ответила Анна, заплакав.
После того как приговор был озвучен, Фелип со всей торжественностью передал «ведьм» в руки представителя губернатора. С этого момента ответственность за охрану этих женщин и казнь несли королевские войска. Инквизиторы выносили приговор, но не пачкали руки в крови: казнь не была делом, достойным священнослужителя. В том же порядке, что и раньше, процессия покинула площадь в направлении места казни с той лишь разницей, что теперь солдаты, маршировавшие в конце шествия, несли хворост для разжигания костра. Они шли по так называемой дороге бесчестья, которая проходила по улице Эспесьерс, под аркой Святой Эулалии, выводила на площадь дель Блат и улицу Бория, а потом следовала по другим улицам, в частности по улице Монткада, площади дель Борн и Пла д’эн Льюль, вела через ворота Портал де Сант Даниэл в стенах города и дальше, в сторону Эл Каньет.
Во главе процессии реяла хоругвь инквизиции; монахи несли большие распятия и распевали свои благодарственные молитвы – литании, а инквизиторы и городские власти медленно и торжественно шествовали в такт барабанному бою. Они были довольны. Теперь, когда семья Серра и их работники ничего не могли сделать, чтобы воспрепятствовать этому, и при полном равнодушии солдат женщин оскорбляли, высмеивали, плевали в них и бросали вcякий мусор.
– Ведьмы! – кричал народ. – Вы виноваты в эпидемии чумы! Вы совокупляетесь с дьяволом!
Эл Каньет был местом казни, и никто не считал, сколько людей приняли там смерть. Это было заросшее тростником место, болотистое и зловонное. Оно находилось недалеко от моря, и от стоячих вод, откуда очень часто вырывались газы, распространялась вонь разложения. Летом москиты заполоняли это место, а по ночам среди призрачных огней бродили в поисках добычи брошенные собаки и даже волки. Сюда сбрасывали трупы животных и разные отходы, которые город хотел убрать как можно дальше от своих стен. В центральной части, сухой и более ровной, стоял каменный крест под названием Ла Льякуна: именно там инквизиция сжигала своих жертв.
Рядом с крестом высилась куча дров, а напротив – сложенное штабелями дерево и несколько столбов. Здесь процессия остановилась, любопытные окружили место казни, а солдаты свалили хворост, который принесли с собой. Монахи продолжали свои песнопения. Мертвую женщину отвязали и положили рядом с другими, которые в изнеможении упали на землю, за исключением Франсины. Рот ее все еще был заткнут, и она стояла молча, глядя на зрителей. В первом ряду расположились Анна, Жоан и все остальные работники книжной лавки, которые поддерживали свою подругу до тех пор, пока солдаты не заставили их замолчать. Тогда к осужденным приблизились инквизитор Сотомайор и Фелип, чтобы предоставить женщинам последнюю возможность примириться с Церковью и таким образом избавиться от казни в пламени костра. Когда с Франсины сняли намордник, она спокойно сказала:
– Я хочу исповедоваться, чтобы с миром отойти к Господу. Но я не хочу иметь ничего общего с порочной властью Церкви.
– Мы сожжем тебя живьем! – с угрозой в голосе воскликнул Фелип.
– Я не боюсь тебя, чучело! – ответила она, возвысив тон, чтобы ее было слышно всем. – Только Господь мне судья.
– Заткните ей рот, пока не придет исповедник! – приказал Фелип.
Франсиско Паис де Сотомайор обратился к публике с сообщением, что две ведьмы покаялись и будут прощены, а третья – нет.
Прибыли исповедники, и палач дождался, когда каждая из покаявшихся получит благословение, чтобы потом удавить их с помощью веревки. Тем временем Пера Маулья, магистр ордена Смерти, с которым Жоан встретился по протекции приора Святой Анны, разговаривал с братом Жоаном Энгера. Когда Франсина закончила исповедоваться и ей снова заткнули рот, он приблизился к ней и тихо сказал несколько слов. Франсина посмотрела на Анну, на Жоана, на всех остальных своих друзей и несколько раз утвердительно кивнула. Так она благодарила их и прощалась с ними. Тут же, даже не сняв намордник, ее привязали к столбу. И тогда один из членов братства Смерти взял кисть и смазал Франсину смесью дегтя и легковоспламеняющейся древесной смолы. Пламя мгновенно охватит тело жертвы, и ее агония будет быстрой; взамен на разрешение инквизитора Жоан пообещал магистру ордена Смерти кругленькую сумму. Это было все, что Анна и Жоан смогли сделать для Франсины.
Франсина смотрела на них, как если бы что-то хотела сказать им глазами, в то время как языки пламени уже лизали дрова и, словно сверкающие пальцы огромной руки, стремительно приближались к ее телу, обмазанному смолой. Вскоре женщина горела подобно факелу, корчась в пламени и стеная от боли. От ужаса Жоан и Анна дрожали всем телом; Анна, выпустив руку мужа, закрыла лицо. Она не могла это видеть.
– Она умирает, потому что спасла нас, – прошептала Анна в отчаянии. Душившие ее слезы и комок в горле не дали ей продолжить.
Жоан приобнял жену за плечи, чтобы успокоить, хотя сам чувствовал ту же боль и тоску.
Потом, когда костер полностью разгорелся, палачи бросили в него тела других приговоренных к сожжению – сначала той, что умерла давно, а потом и тех двух, только что простившихся с жизнью. От их падения к небу поднялись тучи искр.
Монахи продолжали петь, и, как обычно, среди толпы появились кающиеся, бичевавшие свои спины и на коленях продвигавшиеся к огню; они громко перечисляли совершенные ими грехи и умоляли о прощении.
– Как страшно и как несправедливо! – вскричал Жоан в ужасе, когда столб с телом Франсины обрушился на раскаленные угли.
– Но какой пример мужества и достоинства! – ответила Анна.
119
Все последующие дни книжная лавка была заполнена печалью, вызванной трагической смертью Франсины. Казалось, что запах горелой человеческой плоти преследовал всех, кто стал свидетелем жуткой сцены. В особенности страдала Анна, ибо не могла заглушить разочарование, которое она испытывала каждый раз, когда думала о том, что человек, бросивший вызов чуме, чтобы помочь другим, человек, знавший больше эскулапов, закончил свою жизнь таким жутким образом. И что причиной смерти этого человека стали его знания, мужество и самоотдача.
– Инквизиция конфисковала все, что принадлежало Франсине: дом, поле… все, – сокрушалась она.
– А самое худшее заключается в том, что вместе с ней на костре погибли ее уникальные знания, – сказал Жоан. – Скольких людей она могла бы спасти, начнись новая эпидемия чумы! Но ведь у нее даже не было возможности поделиться своим опытом…
– Инквизиция выставит на продажу поле и дом, распределит вырученные деньги, не забыв про короля, а все остальное, включая книги, сожжет, – добавил Абдулла. – Они считают, что таким образом очистятся от ереси Франсины и остатков приписываемого ей дьявольского ремесла. А на самом деле это будет еще один акт проявления невежества.
