Перешагивая через спящих, он подошел к Амосу Тайсу, разбудил его и хриплым шепотом потребовал, чтобы тот вышел с ним наружу. Ясное небо и яркая луна освещали снежный ландшафт. С непривычной для него настойчивостью Мэтью потребовал, чтобы Тайс показал карту, потому что маршрут оказался вовсе на таким уж «приятным», как описывал его Тайс.
Проводник поворчал, но карту достал, надеясь, что Мэтью не разглядит ее при лунном свете. Но Мэтью видел достаточно хорошо. И он разглядел то, чего не заметил тогда, в Форт-Бриджере, — что карта начерчена непрофессионально и без соблюдения масштаба.
— Где вы взяли ее, Амос? — спросил он с подозрением в голосе.
Тайс ответил, стараясь не смотреть ему в глаза:
— Там, в Форт-Бриджере.
— То есть там, где старый горец предупреждал всех не ехать кратчайшим путем? Вы увидели эту карту и поверили ей? Это же подделка, Амос! Этого нельзя не заметить!
Что-то сверкнуло во взгляде Тайса, и на его изможденном лице отразилось чувство собственного превосходства. Он с пугающим смехом сказал:
— Это уже неважно. — Он залез за пазуху своей куртки из оленьей кожи с бахромой, и, достав свернутую в трубочку потрепанную бумагу, развернул ее и показал Мэтью плакат, извещавший о том, что на Лесопилке Саттера нашли золото.
Мэтью потерял дар речи.
— Вы должны были спросить остальных, нужно ли им это золото!
Но Тайс снова рассмеялся и пошел обратно в укрытие. На следующее утро проводник и еще пятеро мужчин исчезли.
Переселенцев бросили на произвол судьбы.
Они свернули лагерь, погрузили вещи в оставшиеся повозки и поплелись дальше. Снега навалило еще больше, и новая попытка перевалить через сьерру оказалась еще более неудачной. Становилось все холоднее, в небе низко висели тяжелые облака, покрывая верхушки высоких сосен. Им было холодно в сырой одежде, они промерзали до костей, едва сдерживая панику и отчаяние и молясь, чтобы погода продержалась.
Когда вдруг пошел ливень, под которым все вымокли до нитки, и кто-то сказал, что дождь — это добрый знак, Мэтью вспомнил слова, которые произнес когда-то в форте Джим Бриджер: «Если в долине сьерры идет дождь, значит, на перевале снег».
Впервые Мэтью испытывал настоящий страх. За свою молодую жизнь ему часто приходилось иметь дело с мертвецами, но ему никогда не приходило в голову, что и сам он смертен. И сейчас эта мысль внушала ему ужас. Он вспомнил, каким смелым он казался себе, когда сидел на козлах своей повозки, покидая Индепенденс вместе с огромной толпой других храбрецов, отправлявшихся завоевывать дикие земли. Теперь же, мрачно оглядываясь назад, он понимал, что не были они храбрецами — они только легкомысленно воспринимали предстоящий путь как некое приключение, которое принесет им богатство и славу.
Такого никто и не предвидел.
Упавшим духом переселенцам вновь пришлось раскинуть лагерь и сколотить времянки, они усердно молились, чтобы дождь смыл снежные наносы, но, проснувшись на следующее утро, увидели, что снега выпало еще больше.
Видневшаяся в отдалении гора наводила на них ужас, но они понимали, что нужно идти дальше. Волы, питавшиеся сосновыми ветками, ослабли так, что им пришлось бросить еще несколько повозок. Они до отказа загрузили оставшихся волов, а остальное понесли сами, и даже дети тащили на плечах небольшие котомки.
Снега выпало уже на три фута.
* * *
Они хотели продолжить путь, но последняя горная вершина стояла перед ними огромной белой стеной. Изможденные люди, отчаявшиеся и окончательно измученные, не могли тронуться с места. Они обосновались у небольшого озера, где во время очередной метели снова построили времянки из досок, оторванных от повозок и парусиновых тентов, утеплили их стегаными одеялами и буйволиными шкурами. Они было развели в них костры, но чуть не задохнулись от дыма и кое-как выбрались наружу, кашляя и хватая ртами воздух, — пришлось проделать в шкурах отверстия для вентиляции, которые пропускали также холод. Дичь здесь почти не водилась. Мэтью умудрился поймать койота, и они подкрепились жилистым мясом и бульоном из совы, который дали только больным и детям. Охота на оленей не принесла никаких результатов: олени перебрались в более низменную местность. Бобы с мукой выделяли мизерными порциями. Они уже доели последнего цыпленка Бенбоу и съели всю картошку Шона Флаэрти. Но по-прежнему читали молитву перед каждой скудной трапезой.
На высоте семь тысяч футов над уровнем моря люди из последних сил пытались разжигать и поддерживать огонь. Тем, кто послабее, было трудно дышать на такой высоте. А бедная новобрачная — девочка Хопкинсов — выкинула на пятом месяце беременности, едва не умерев. Плод похоронили по христианскому обычаю, и Альбертина Хопкинс, сильно похудевшая и уже не столь громогласная, угрюмо пыталась утешить свою падчерицу.
После целой недели непрерывного снегопада наконец-то выглянуло солнце, и воспрянувшие духом переселенцы проголосовали за то, чтобы послать через перевал группу людей, которые бы добрались до Саттерс-Милл и вызвали оттуда спасательную группу. Они отобрали восемь самых сильных мужчин, когда Мэтью вызвался пойти с ними, все сошлись на том, что «доку» лучше остаться с женщинами и больными. Их одели в самую теплую одежду и дали с собой сушеной говядины. И все старались ободрить их на прощание.
К закату они вернулись. Прохода нет, сказали они. Все дороги замело.
* * *
Кто-то подсчитал, что последних коров эмигранты начали резать пятого декабря, но многие из них разбрелись во время метели и погибли в снегу. А мужчинам так мало удавалось добыть на охоте, что новая, страшная мысль пугала переселенцев: если им придется зимовать здесь, у них не хватит еды, чтобы выжить.
Жена Чарли Бенбону Флорин замерзла во сне. Почва промерзла настолько, что в ней невозможно было вырыть могилу, поэтому ее завернули в саван, положили между двумя досками и завалили камнями.
Была предпринята еще одна попытка бегства — на сей раз это оказались женщины — но метель вынудила их вернуться. Они сидели, сбившись в кучу, в ветхом укрытии, дрожащие от холода и обмороженные, пытаясь согреться у затухающего костра — находить сухие дрова становилось все труднее. В огонь бросали все, что нельзя было надеть на себя или съесть. Детям выдали самые толстые одеяла, и они спали в обнимку с оставшимися собаками. Ночной снегопад засыпал запасы мяса, и целый день ушел на то, чтобы с помощью длинных шестов разыскать их под снегом. На следующее утро мясо опять исчезло, — от того места, где оно лежало, тянулся волчий след.
В приступе героической самоотверженности, вызванном, наверное, голодом, Силас Уинслоу решил покорить вершину в одиночку и привести в лагерь спасателей. Его нашли через два дня — он был живой, но его поразила снежная слепота. Ему наложили на глаза повязку из миткаля, он, однако, был полон оптимизма и даже пошутил, выразив надежду, что эта слепота временная, — какой толк от слепого фотографа?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
