флагу. Присягу принимал тот же парень, что и раньше.
Приняв у нас присягу, он сказал:
– Так, ладно, вы получили хорошую работу. Рыльца не пачкайте, и уверенность в завтрашнем дне до конца жизни вам обеспечена.
Уверенность? Такая уверенность только при пожизненном и бывает: три квадрата, за квартиру платить не нужно, ни удобств, ни подоходного налога, ни алиментов. Ни подати за номер на машину. Ни штрафов на дороге. Ни вождения в нетрезвом виде. Ни проигрышей на скачках. Бесплатное медицинское обслуживание. Товарищи со сходными интересами. Церковь. Жопа. Бесплатные похороны.
Почти 12 лет спустя из тех 150 или 200 нас осталось лишь двое. Как некоторые не могут водить такси, или шлюхами торговать, или толкать наркоту, большинство парней – да и девчонок тоже – не могут быть почтовыми сортировщиками. И я их не виню. Шли годы, и я видел, как они маршируют своими отрядами по 150–200 человек, и из каждой группы оставалось двое, трое, четверо – в аккурат столько, чтобы заменить тех, кто уходит на пенсию.
10
Сопровождающий провел нас по всему зданию. Нас было так много, что всех пришлось поделить на группы. Мы ездили на лифте по очереди. Нам показали столовую для служащих, подвалы, всю эту скукотищу.
Боже праведный, подумал я, побыстрей бы он, что ли. Я с обеда уже на два часа задерживаюсь.
Затем сопровождающий вручил нам карточки табельного учета. Показал часы.
– Вот так вы отмечаетесь.
Он показал нам как. Потом сказал:
– Теперь отмечайтесь.
Двенадцать с половиной часов спустя мы отметились на выходе. Ни хера себе присяга получилась.
11
Через девять или десять часов людей морил сон, и они падали в свои ящики, умудряясь в последний момент схватиться за что-то и не рухнуть туда совсем. Мы раскладывали зонированную почту. Если на письме стояло «зона 28», суешь его в дырку под номером 28. Просто.
Один здоровенный черный парень вскочил с места и замахал руками, чтобы проснуться. Его мотало по всему залу.
– Вот черт! Не могу я так! – говорил он.
При том, что был он здоровым и мощным кабаном. Работать одними и теми же мышцами очень утомляет. У меня все болело. В конце прохода стоял надзиратель, еще один Стон, и на роже у него было написано такое – должно быть, они специально перед зеркалом репетируют, у всех надзирателей такое выражение на мордах: смотрят так, словно ты – кусок человечьего говна. Однако входили они сюда через те же самые двери. Когда-то были сортировщиками или доставщиками. Уму непостижимо. Вертухаи ручной выборки.
Одну ногу всегда следовало держать на полу. Вторую – на подставке для отдыха. То, что они называли «подставкой для отдыха», было маленькой круглой подушечкой на каблучке. Разговаривать запрещено. Два 10-минутных перерыва за восемь часов. Время, когда уходил и когда возвращался, записывалось. Если сидел в сортире 12 или 13 минут, тебе за это втыкали.
Но платили лучше, чем в художественной лавке. И я подумал: тут можно будет привыкнуть.
Не привык я тут никогда.
12
Затем надзиратель перевел нас на новый проход. Мы уже 10 часов проработали.
– Прежде чем начнете, – сказал бугор, – я хочу вам кое-что сказать. Каждый поднос отправлений этого типа должен быть рассортирован за двадцать три минуты. Таков производственный график. А теперь, смеху ради, давайте посмотрим, сможете ли вы уложиться в производственный график! Итак, раз, два, три… ВПЕРЕД!
Что это, к дьяволу, такое? – подумал я. Я устал.
Каждый поднос был фута два в длину. Но на каждом – разное количество писем. На некоторых почты в два-три раза больше, чем на других, в зависимости от размера писем.
Руки замелькали. Проиграть страшно.
Я не торопился.
– Когда закончите первый поднос, хватайте следующий!
Они в самом деле работали. Потом подскакивали и хватались за следующий.
Надзиратель подошел ко мне сзади.
– Вот, – сказал он, показывая на меня, – этот человек в самом деле выполняет план. Он уже наполовину закончил свой второй поднос!
Поднос у меня был первым. Не знаю, подкалывал он меня или нет, но я, поскольку так сильно оторвался, еще немного притормозил.
13
В 3.30 утра мои 12 часов истекли. В то время подменным не платили за время полностью и половину за сверхурочные. Ты получал как за одно время. А брали тебя как «временного подменного сортировщика с неограниченным рабочим днем».
Я поставил будильник с тем, чтобы к 8 утра быть в художественной лавке.
– Что случилось, Хэнк? Мы уж подумали, ты в аварию попал. Мы ждали, что ты вернешься.
– Я увольняюсь.
– Увольняешься?
– Да, нельзя же обвинять человека в том, что он ищет для себя лучшей жизни.
Я зашел в контору и получил расчет. Я опять вернулся на почту.
А тем временем рядом по-прежнему была Джойс со своей геранью и парой миллионов, если я протяну еще хоть немного. Джойс, мухи и герань. Я работал в ночную смену, 12 часов, а она мацала меня днем, пытаясь заставить исполнять супружеский долг. Сплю я, как вдруг просыпаюсь от того, что меня ее рука поглаживает. Тогда приходилось это делать. Бедняжка совсем спятила.
Затем однажды утром я прихожу, а она говорит:
– Хэнк, только не злись.
Я слишком устал, чтобы злиться.
– Чё такое, детка?
– Я завела нам собачку. Щеночка.
– Ладно. Это мило. С собаками все в порядке. Где он?
– На кухне. Я назвала его Пикассо.
Я зашел туда и взглянул на пса. Он ничего не видел. Шерсть лезла ему в глаза. Я посмотрел, как он ходит. Затем взял на руки и заглянул в глаза. Бедный Пикассо!
– Детка, ты знаешь, что ты натворила?
– Он тебе не нравится?
– Я не сказал, что он мне не нравится. Но он недоразвитый. У него коэффициент интеллекта около двенадцати. Ты взяла и притащила нам идиота, а не собаку.
– Откуда ты знаешь?
– Это видно, ты только посмотри на него.
И тут Пикассо начал писать. Пикассо был полон ссак. Они бежали длинными, толстыми и желтыми ручейками по кухонному полу. Потом он закончил и подбежал посмотреть.
Я взял его на руки.
– Вытри.
Так Пикассо стал еще одной проблемой. Я просыпался после 12-часовой смены от того, что Джойс надрачивала меня под геранью, и спрашивал:
– Где Пикассо?
– Пошел к черту этот Пикассо! – отвечала она.
Я вылезал из постели голый, с огромной елдой, торчавшей спереди.
– Слушай, ты его опять во дворе оставила! Я же говорил тебе
