жесткими стереотипами в сознании, такими как мелкая буржуазия, бюрократия, интеллектуалы и так далее. Очевидно, что категории социальных наук, хоть они и могут стать шаблонными, с большей вероятностью дадут некоторое понимание вопроса, чем категории психологические, хотя бы только потому, что они представляют собой абстракцию реального мира, а не мира сновидений. К сожалению, в реальности разница невелика. С тех пор как образ отца вторгся в социальные науки, а мелкая буржуазия – в психологические, разницей между ними стало можно пренебречь.
230
Основанные только на предварительном понимании, они уже должны были дать достаточно результатов и оснований для того, чтобы придать диалогу понимания его конкретное и специфическое содержание.
231
Популярный язык, выражающий популярное понимание, таким образом, в то же самое время представляет наше стремление к пониманию вместе с его главным открытием и его величайшей опасностью.
232
Та же потребность ориентации в мире, изменившемся из-за нового события, которая движет популярным пониманием, должна также направлять подлинное понимание, чтобы мы не потерялись в лабиринтах фактов и цифр, воздвигнутых неутолимым любопытством ученых. Подлинное понимание отличается от общественного мнения и в его популярной, и в его научной форме только своим отказом отвергать исходную интуицию. Описывая это схематическим и потому неизбежно неудовлетворительным образом, мы как будто, сталкиваясь с чем-то пугающе новым, инстинктивно испытываем желание признать его, причем эта слепая и неконтролируемая реакция достаточно сильна, чтобы породить новое слово; потом мы, по-видимому, пытаемся восстановить контроль, отрицая, что мы видели вообще нечто новое, делая вид, что нечто подобное нам уже знакомо; только третий импульс может привести нас обратно к тому, что мы видели и знали в начале. Именно здесь начинается попытка подлинного понимания.
233
Здравого смысла (фр.). – Прим. пер.
234
Он слишком много размышлял о зле тирании, с одной стороны, и об условиях человеческой свободы – с другой, чтобы прийти к каким-либо окончательным выводам.
235
Если бы у нас была возможность спасти что-то из того пожарища, в котором мы оказались, то это несомненно были бы только те основы, которые еще более фундаментальны, чем основания права и ткань традиции и морали, сплетенная вокруг них. Эти основы говорят лишь о том, что Свобода – это квинтэссенция человеческого существования, а Справедливость – это квинтэссенция общественного существования человека, или, иными словами, что Свобода – это сущность человека как индивида, а Справедливость – это сущность совместной жизни людей. Обе могут исчезнуть с земли только вместе с физическим исчезновением человеческого рода.
236
На конференции, проведенной в год публикации этой статьи, Арендт провела дальнейшее разграничение тоталитаризма и прагматизма. «Тоталитаризм отличается от прагматизма тем, что он более не верит, что реальность как таковая может чему-либо научить, и, вследствие этого, утратил прежнее уважение марксизма к фактам. Прагматизм, даже в версии ленинизма, по-прежнему вместе с традицией западной мысли исходит из того, что реальность открывает человеку истину, хотя и утверждает, что не созерцание, а действие является надлежащим подходом для выявления истины… Прагматизм всегда исходит из действительности опыта и „действует“ соответственно; тоталитаризм исходит только из действительности закона движущейся Истории или Природы. Тот, кто действует в соответствии с этим законом, более не нуждается в частном опыте». Totalitarianism: Proceedings of a Conference Held at the American Academy of Arts and Sciences, March 1953, edited, with an introduction, by C. J. Friedrich (Cambridge, MA, 1954), 228. – Прим. ред.
237
К числу важнейших проблем, которые событие по самой своей природе ставит перед историком, относится то, что его значимость представляется не только отличной от всех элементов, его составляющих, и намерений, приведших к его кристаллизации, но и намного большей, чем они. Кто может сомневаться в том, что историческое значение Первой мировой войны превзошло любые латентные элементы конфликта, которые проявились в ней, как и любое зло и добро, содержавшееся в намерениях соответствующих государственных деятелей? В этом конкретном случае даже фактор свободы, который в итоге стал причиной кристаллизации этих элементов и вызвал войну, становится незначительным до смешного.
238
В число элементов тоталитаризма входят его истоки, если под истоками не подразумевать «причины». Элементы сами по себе никогда не являются причиной чего-либо. Они становятся истоками событий, если и когда внезапно кристаллизуются в фиксированные и определенные формы. Именно свет самого события позволяет нам отличить его собственные конкретные элементы от бесконечного числа абстрактных возможностей, и это по-прежнему тот самый свет, который должен вести нас назад во всегда неясное и неоднозначное прошлое самих этих элементов. В этом смысле оправдано говорить об истоках тоталитаризма или любого другого явления в истории.
239
Тем самым он отрицает само существование событий, которые всегда внезапно и непредсказуемо меняют лицо данной эпохи. Иными словами, вера в причинность для историка есть способ отрицания человеческой свободы, которой, в аспекте политических и исторических наук, является человеческая способность создавать новое начало.
240
Все всегда остается тем же самым (лат.). – Прим. пер.
241
Tо, что несоответствие между «причиной и следствием» достигло таких размеров, что в конце концов стало комичным, стало одним из отличительных признаков современной истории и политики – и, между прочим, одной из основных причин того, почему для современных историков и идеологов так соблазнительны представления об объективной причинности или суеверная вера в необходимость, будь то необходимость гибели или спасения. Однако некоторое несоответствие между объективными элементами и свободным действием людей, с одной стороны, и событием – с его величественной необратимостью, оригинальностью и изобилием смыслов – с другой, присутствует всегда и пронизывают всю человеческую реальность. Это также причина того, почему мы не знаем ни одного исторического события, которое не зависело бы от огромного числа совпадений или для которого мы не могли бы представить одну или несколько альтернатив. Необходимость, из которой сознательно или бессознательно исходит вся каузальная историография, не существует в истории. Что реально существует, так это необратимость самих событий, пронзительная эффективность которых в сфере политического действия означает не то, что отдельные элементы прошлого получили свою окончательную, определенную форму, а что родилось нечто неотвратимо новое. Мы можем спастись от этой необратимости, только подчинившись механической
