Но на щеках моих малюток еще играл румянец; Клара росла и хорошела, и болезнь не касалась ее. У нас не было оснований считать Виндзорский замок вполне безопасным местом, ибо под его крышей умерло уже много семейств; мы не принимали никаких особых предосторожностей, однако оставались невредимы. Если Айдрис худела и слабела, то лишь вследствие тревоги, от которой я был бессилен ее избавить. Она никогда не жаловалась, но потеряла сон и аппетит. Ее сжигала какая-то лихорадка, щеки пылали нездоровым румянцем, и она часто втихомолку плакала. Зловещие пророчества, тревога и мучительный страх подтачивали ее. Я не мог не замечать в ней перемену и часто жалел, что не позволил ей, как она того хотела, ухаживать за нуждавшимися в заботах и этим отвлекаться от черных мыслей. Но было уже поздно. Не только потому, что нужды в наших трудах становилось все меньше - так быстро вымирал человеческий род, - но и потому, что она сама была теперь слишком слаба. Чахотка, а вернее лихорадочная внутренняя жизнь, сжигала ее силы, как это было и с Адрианом. Так выгорает масло в светильнике, горящем до рассвета. Ночью, если она могла уйти от меня незаметно, она бродила по дому или склонялась над кроватками детей, а днем засыпала беспокойным сном и во сне стонала и вздрагивала, мучась недобрыми видениями. Несмотря на ее старания скрывать это, было ясно, что ей становится все хуже. Напрасно пытался я пробудить в ней мужество и надежду. Меня не удивляло, что тревога ее столь сильна; вся жизнь ее заключалась в любви к нам; она надеялась, что не переживет меня, если я стану жертвой эпидемии, и в этой мысли порой находила утешение. Много лет шли мы с нею рука об руку по. дороге жизни и надеялись, не размыкая наших рук, вместе шагнуть и под сень смерти. Но ее дети, прелестные, резвые дети, рожденные ею существа, частицы ее самой, плоды нашей любви - каким утешением было бы знать, что они проживут жизнь, положенную человеку! Однако этого им не суждено; они умрут юными и цветущими, для них нет надежды достичь возмужания и назваться гордым именем мужчины. Часто с материнской любовью она представляла себе, как проявятся в жизни их отличные качества и дарования. Увы, что сталось с нами! Мир состарился, и все обитатели его одряхлели. К чему говорить о детстве, зрелости и старости? Все мы равно присутствуем при последних содроганиях одряхлевшей природы. Мы вместе подошли к кошту. Слова "родители" и "дети" утратили свой смысл: мальчики и девочки стали равными со взрослыми.
Именно так обстояли дела, но осознавать это было не менее мучительно.
374
Последний человек
Куда бы мы ни обращали взор, всюду встречали опустошение, и в страшных примерах не было недостатка. Поля лежали необработанными и заросли сорняками и дикими цветами. Там, где на поле пшеницы еще виднелись следы трудов землепашца, труды эти не были закончены; пахарь умер за плугом, лошади ушли из борозды, а сеятель на нее не вышел. Скот бродил без присмотра по полям и лугам. Смиренные обитатели птичника, не получая привычного корма, одичали. Овцы ягнились в цветниках; коровы стояли в парадных покоях. Малочисленные и больные сельские жители не выходили сеять или жать; они бродили по лугам или лежали в тени изгородей, если ненастье не вынуждало их укрыться под ближайшей кровлей. Многие из уцелевших становились затворниками; некоторые делали большие запасы, чтобы не надо было выходить из дому; некоторые покидали жену и детей, воображая, что всего безопаснее полное одиночество. Так думал Райленд; его нашли мертвым, объеденным насекомыми, в доме, отстоявшем на много миль от всякого жилья, среди огромных, не пригодившихся ему запасов. Другие отправлялись в долгий путь, чтобы оказаться вместе с любимыми, и заставали их мертвыми.
В Лондоне осталось не более тысячи человек, и число их непрерывно уменьшалось. Это были большей частью сельские жители, перебравшиеся туда ради смены обстановки; коренные лондонцы, напротив, уезжали в деревню. В восточной, деловой, части города стояла тишина; кое-где из алчности или из любопытства склады были скорее разорены, чем разграблены. Тюки дорогих товаров из Индии оказались распакованы; дорогие шали, драгоценности и пряности разбросаны по полу. А бывало, что человек, завладев добычей, стерег ее до конца и умирал возле запертых ворот склада. Массивные двери церквей качались на скрипучих петлях, на ступеньках кое-где лежали трупы. Несчастная уличная женщина, жертва грубых нравов, забредя в покои знатной дамы и одевшись в ее роскошный наряд, умирала перед зеркалом, где лишь она сама могла на себя полюбоваться. Женщины, чьи изнеженные ножки едва ли когда-нибудь касались земли, в ужасе бежали из своих домов и, заблудившись в убогих улицах столицы, умирали вместе с бедняками. Разнообразны были проявления человеческого горя, от которых сжималось сердце. Когда мне являлось что-либо из этих мрачных зрелищ, душа моя терзалась страхом за любимую подругу и за малюток. Что, если, пережив Адриана и меня, они окажутся одинокими и беззащитными? До сих пор Айдрис страдала только душою; но всегда ли удастся мне отдалять время, когда нежная и чувствительная натура моей любимой, рожденной на высших ступенях богатства и знатности, встретится с голодом, лишениями, болезнью? Лучше ей умереть сразу, лучше мне вонзить кинжал в ее грудь, еще не узнавшую всех лишений, а потом погрузить его в собственное сердце. Но нет! В годину горя мы должны бороться с судьбой, а не покоряться ей. Я решил не сдаваться и до последнего вздоха защищать всех, кто мне дорог, от горя и страданий, и если я буду наконец побежден, то не Том III. Глава первая 375 паду бесславно. Я буду стоять у бреши, сопротивляясь врагу - невидимому, неощутимому врагу, который так долго нас осаждает; он пока еще не прорвался к нам, и я должен следить, чтобы тайный подкоп не привел его на порог храма любви, к алтарю, где я ежедневно приношу жертвы.
Смерть становилась тем ненасытнее, чем меньше оставалось у нее добычи.
А может быть, когда живых было много, мы менее тщательно считали мертвых? Отныне каждая человеческая жизнь стала драгоценностью, каждый живой человек сделался бесконечно дороже всех его изображений на холсте или в мраморе. Ежедневное, нет, ежечасное уменьшение наших рядов наполняло сердце ужасом и скорбью. Это лето развеяло наши надежды; корабль наш шел ко дну, и расшатанный плот, несший немногих уцелевших по бурному морю бедствий, едва мог держаться на волнах. Люди еще существовали по двое, по трое; они могли засыпать, просыпаться и поддерживать жизнь в своих телах. Но человека, который был слаб в одиночку, а объединившись с другими, становился более могуч, чем ветер или океан, человека - покорителя стихий, царя природы, равного полубогам, более не существовало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
