Смерть становилась тем ненасытнее, чем меньше оставалось у нее добычи.
А может быть, когда живых было много, мы менее тщательно считали мертвых? Отныне каждая человеческая жизнь стала драгоценностью, каждый живой человек сделался бесконечно дороже всех его изображений на холсте или в мраморе. Ежедневное, нет, ежечасное уменьшение наших рядов наполняло сердце ужасом и скорбью. Это лето развеяло наши надежды; корабль наш шел ко дну, и расшатанный плот, несший немногих уцелевших по бурному морю бедствий, едва мог держаться на волнах. Люди еще существовали по двое, по трое; они могли засыпать, просыпаться и поддерживать жизнь в своих телах. Но человека, который был слаб в одиночку, а объединившись с другими, становился более могуч, чем ветер или океан, человека - покорителя стихий, царя природы, равного полубогам, более не существовало.
Прощай, любовь к родине, любовь к свободе и лавры, заслуженные доблестью и добродетелью! Прощай, сенат, где звучали речи мудрых, где принимались законы более грозные, чем закаленный в Дамаске клинок! Прощайте, торжественные королевские выходы и военные парады! Короны повержены в прах, а носившие их лежат в могиле. Прощайте, желание властвовать, надежды на победу, высоко целящее честолюбие, жажда признания и хвалы сограждан! Нет больше наций! Не заседает сенат. Ни один потомок древней династии не стремится править обитателями кладбищ. Рука генерала застыла в смерти; солдат лег в безвременную могилу, вырытую на его родном поле; лег молодым, не снискав себе славы. Опустела рыночная площадь; желающий стать народным избранником не найдет там тех, кого хотел бы представлять. Прощайте, роскошные парадные залы! Прощай, полуночное пиршество, где соперничали красавицы и блистали их наряды! Прощайте, веселые дни рождения, прощайте, титулы и золотые короны!
Прощай, гигантская мощь человека - его знания, которые управляли кораблем в безбрежном океане; направляли шелковый воздушный шар в воздухе; мощь, которая преграждала бурные потоки, пускала в ход колеса, станки и огромные механизмы, дробила скалы из гранита и мрамора и обращала горы в равнины.
Прощайте, искусства! Прощай, красноречие; для человеческого разума оно - словно ветры для моря, которые то волнуют его, то успокаивают.
Прощайте, поэзия и философия! Воображение человека остыло, а его пытливый ум более не в силах толковать о чудесах жизни, ибо "в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости"267.
Прощай, прекрасное зодчество, в своих совершенных пропорциях превосходившее 376 Последний человек все грубые формы, созданные природой, - покрытое резьбою готическое здание, массивное мавританское, великолепная арка и величавый купол, рифленая колонна с ее капителью, коринфской, ионической или дорической;268 перистиль269 и антаблемент270, чьи гармоничные формы так же ласкают взор, как музыкальная гармония ласкает слух. Прощай, скульптура, где мрамор подражает человеческому телу, собрав все его совершенства, и в образе человека предстает божество. Прощай, живопись, на холсте передающая все волнение чувств художника и всю глубину его знаний, - прощайте, райские пейзажи, где деревья вечно зелены, а воздух всегда прозрачен; прощайте и те, где запечатлена буря и все бешенство стихий заключено в узкую рамку. О, прощайте! Прощай, музыка и песня; оркестр, где нежные и резкие звуки различных инструментов, сочетаясь, рождают гармонию, окрыляющую взволнованного слушателя и возносящую его в небеса, чтобы познать тайные наслаждения бессмертных.
Прощай, театр! На обширной сцене мира разыгрывается трагедия, способная посрамить те, что изображает актер. Прощай, комедия, и высокая, и площадная!
Человеку больше не смеяться.
Увы! Перечисляя созданные человечеством сокровища, мы видим, сколько мы потеряли и как велик был человек. Все это миновало. Он одинок; подобно нашим прародителям, изгнанным из Рая, он оглядывается на всё, что покинул271. На всё, от чего отделяют его высокие стены могилы и пылающий меч чумы. Как и перед нашими прародителями, перед ним лежит вся земля, обширная и пустынная272. Слабый и беспомощный, пусть скитается он в полях, где несжатый колос созрел в ненужном обилии; в рощах, посаженных предками; в городах, построенных для него. Потомков у него не будет. Слава, честолюбие, любовь сделались пустыми словами, лишенными смысла. Осиротевший человек! Подобно скоту, пасущемуся в поле, ты ложишься вечером, не помня прошлого, не заботясь о будущем, ибо только в этом неведении можешь ты найти покой.
Радость окрашивает в свои цвета всякое деяние и всякую мысль.
Счастливые не страдают от бедности, ибо радость - это наряд из златотканой парчи, венец из бесценных алмазов. Радость как искусный повар приправляет их скудную пишу и подливает хмелю в их простое питье. Радость сыплет розы на их жесткое ложе и делает легким их труд.
Для согнутой горем спины всякое бремя тяжело вдвойне. Горе вонзает тернии в подушку, примешивает к питью желчь, а к хлебу - избыток соли; оно одевает людей в рубища и посыпает пеплом их обнаженные головы. Наше неисцелимое горе отягчало нам и каждое мелкое неудобство. Мы напрягали силы, чтобы выносить атлантову тяжесть, которая на нас легла, но сгибались, если к ней добавлялось хотя бы еще перышко; "тяжел становится и кузнечик"273. Многие из уцелевших росли в роскоши, но теперь у них не было слуг, им некому было приказывать. От лишений страдали и бедняки. И всех нас Том III. Глава первая 377 пугала мысль о еще одной зиме, подобной прошедшей. Неужели мало того, что мы должны умереть, и надо перед тем еще тяжко трудиться? Неужели мы должны в поте лица готовить собственные поминки, тяжким трудом добывать дрова для своих опустевших очагов и смиренно ткать полотно себе на саваны?
Так нет же! Нам скоро умирать, давайте вполне насладимся оставшимися днями. Прочь, низменные заботы! Долой черную работу! Неудобства, сами по себе мелкие, но непосильные для истощенных тел, не будут омрачать наше мотыльковое существование. В начале времен, когда, как и сейчас, люди жили семьями, а не племенами или народами, они обитали в теплых краях, где земля, даже невспаханная, кормила их, а благоуханный воздух окутывал во сне теплом лучше всякой пуховой постели. Колыбель человеческого рода находилась на юге, в краю плодов более сладостных, чем взращенные тяжким трудом злаки северных стран; в краю, где ветви деревьев сплетаются в кровли не хуже кровли дворцов; где ложе можно устлать розами, а жажду утолить виноградом. Там не будет нам страшен ни холод, ни голод.
А в Англии? Трава на лугах высока, но веет холодом и сыростью; на ней не заснешь. Тут не растет маис, а сырые овощи не способны напитать. За топливом приходится спускаться в недра земли, иначе ненастная погода наградит нас ревматизмом. Чтобы сделать наш неприветливый край удобным хотя бы для одного человека, необходим труд сотен тысяч людей. Так едем же на юг, к солнцу, где природа добра, где Зевс рассыпал все содержимое рога Амалтеи274 и земля стала цветущим садом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
