проводниками правовых изменений. Только суды, — заявил в 1810 году Зефания Свифт, председатель верховного суда штата Коннектикут, —
«обладают свободой действий по формированию правил…. [и] предоставлять средства защиты в соответствии с растущими потребностями и меняющимися обстоятельствами людей… не дожидаясь медленного вмешательства законодательной власти».
Хотя большинство судей продолжали отрицать, что они создают закон так, как это делают законодательные органы, становилось все более очевидным, что они делают нечто большее, чем просто обнаруживают его в прецедентах и обычаях прошлого. Действительно, многие судьи вскоре осознали, что на них лежит основная ответственность за создание новых законов в соответствии с новыми обстоятельствами. Судьи могли оправдать эту необычную для себя роль, лишь заявив, что они отстраняются от открытого участия в политике, и обозначив в качестве вопросов права некоторые вещи, которые теперь находились в их особой юрисдикции.
Юристы и политики ранней Республики начали проводить границы между тем, что является политическим или законодательным, и тем, что является юридическим или судебным, и объяснять эти различия доктриной разделения властей. В своём решении по делу Марбери Маршалл чётко провёл это различие. Некоторые вопросы были политическими, сказал он; «они касались нации, а не индивидуальных прав», и поэтому «подлежали рассмотрению только с политической точки зрения». Но вопросы, затрагивающие наделённые правами личности, были иными; они были «по своей природе судебными и должны рассматриваться судебной властью». Превратив все вопросы о правах личности в исключительно судебные, Маршалл присвоил судам огромные полномочия. В конце концов, даже Джефферсон в 1789 году признал полномочия судей, «строго придерживающихся своего ведомства», по защите прав личности. Конечно, Джефферсон не предполагал расширительного понятия прав, предложенного Маршаллом.
Хотя Маршалл обладал необыкновенной ораторской способностью, благодаря которой всё, что он говорил, казалось естественным и неизбежным, его отделение права от политики было бы невозможно, если бы большое количество влиятельных людей не разочаровалось в законодательной демократии, которая зарождалась в ранней Республике. Это отвращение к демократической политике и опора на судебную власть, конечно, были гораздо проще для федералистов, которым было все труднее избираться. Как отмечал виргинский юрист Сент-Джордж Такер в своём аннотированном издании «Комментариев Блэкстоуна» в 1803 году, поскольку люди с самыми большими талантами, образованием и добродетелью не могли конкурировать так же хорошо, как другие, в новом суетливом, настырном и движимом интересами мире популярной избирательной политики, им неизбежно приходилось обращаться к закону за защитой.
Сам Маршалл, как и все «честные люди с благородными чувствами», испытывал все большее «отвращение к… политическому миру», который он видел вокруг себя, и был «гораздо более мрачен» в отношении демократического будущего. Повсюду рост демократии требовал изолировать правовые вопросы от народной политики; «ибо», по словам Маршалла, «ничто не заслуживает большего осуждения, чем перенос партийной политики в кресло судьи». Но даже Маршалл не предвидел всех последствий происходящего. В 1805 году, накануне процесса импичмента судьи Сэмюэла Чейза, Маршалл продолжал признавать, что законодательный орган обладает судебными полномочиями и может отменять судебные решения, которые он считает несостоятельными. Таким образом, отделение законодательства от юриспруденции, политики от права далось нелегко тем, кто был воспитан в старомодной традиции, согласно которой законодательные органы в своей основе были всего лишь судами.
Однако по мере того, как американское общество становилось все более коммерческим и все большее число людей вовлекалось в процесс купли-продажи и создания новых современных видов собственности — собственности как венчурного капитала, как продукта труда и предпринимательских способностей человека, — роль судебной власти в защите собственности от капризных и безответственных народных законодательных органов как на уровне штатов, так и на федеральном уровне становилась все более привлекательной для все большего числа людей. Как следствие, многие члены собственной партии Джефферсона, всегда говорившие о равных правах, стали принимать идею Суда Маршалла о том, что все вопросы, связанные с правами собственности, являются юридическими вопросами, которые могут быть рассмотрены только судами, что фактически изолировало эти вопросы от партийных дебатов и столкновений в политике групп интересов. Даже Апелляционный суд Вирджинии, решительно поддерживающий Джефферсона, в 1804 году признал, что законодательная власть штата может делать многое, но не может нарушать частные и законные права собственности.
Но может ли государство само создавать частную собственность? Законодательные органы штатов могли выдавать хартии об инкорпорации, но становились ли эти хартии после их закрепления за отдельными лицами правами, которые уже не могли быть тронуты выдавшим их органом? Эти вопросы не давали покоя политикам штатов и в итоге привели к одному из самых важных юридических событий первых полутора десятилетий правления Суда Маршалла.
АМЕРИКАНЦЫ ЗНАКОМЫ с использованием государственных корпоративных хартий. В прошлом английская корона и колониальные правительства часто предоставляли частным лицам и ассоциациям монопольные хартии об учреждении компаний для осуществления самых разных начинаний, предположительно полезных для всего общества, таких как основание колонии, содержание колледжа или создание банка. В 1606 году английская корона выдала подобную хартию Виргинской компании для заселения части Северной Америки. Эти корпоративные привилегии предоставлялись нечасто и не были широко доступны; они были созданы по инициативе правительства, а не частных интересов; в них не было резкого различия между государственным и частным. Хотя Виргинская компания состояла из частных предпринимателей, она была настолько же государственной, насколько и частной. То же самое можно сказать и о корпоративных уставах XVII века Массачусетского залива, Коннектикута и Род-Айленда, а также Гарварда, Йеля, Дартмута и всех других колониальных колледжей. Хотя в XIX веке большинство колледжей, особенно религиозных, со временем стали частными, во времена Революции они всё ещё считались государственными учреждениями с общинной ответственностью, и как таковые они получали налоговые выплаты и государственную поддержку.
Поскольку такие корпоративные хартии, как правило, представляли собой эксклюзивные монополии, предоставляемые немногим избранным, большинство лидеров Американской революции 1776 года относились к ним с подозрением. Они считали, что в республике никому не должно быть позволено использовать общественную власть в личных целях. Поэтому некоторые штаты включили в свои революционные конституции запреты на получение особых привилегий от общества. Например, в конституции Массачусетса 1780 года говорилось, что «ни один человек, ни одна корпорация или ассоциация людей не имеют никакого другого права на получение преимуществ или особых и исключительных привилегий, отличных от привилегий общества, кроме тех, которые возникают в результате оплаты услуг, оказанных обществу».
Хотя новые революционные штаты рассчитывали напрямую участвовать в экономической жизни и образовании, вскоре они обнаружили, что то, что они хотели сделать, оказалось больше, чем они могли осилить, как в административном, так и в финансовом плане. Поскольку новые демократически избранные законодательные органы часто не желали повышать
