— А он сказал, что читал эту книгу.
— Он ее написал, — мягко сказала она. — Тогда я предложила ему, раз он сумел проделать это с кроликами, сделать нечто подобное, — она кивнула на кровать, — с ним.
Девушка умолкла, а Кеог судорожно пытался найти доводы против этой идеи, которая в свою очередь, сопротивлялась и цепко засела в мозгу. Он не хотел обдумывать ее, но она упрямо лезла в голову.
— Значит, взять одну из этих… этих клеток, похожих на оплодотворенную яйцеклетку, вырастить ее…
— Ее не надо растить. Она сама рвется к этому. И она не одна, их тысячи. И с каждым часом их становится все больше.
— О Господи…
— Мне это пришло в голову когда доктор Рэтберн предложил операцию. Меня просто каким-то чудом осенило. Если любишь очень сильно, — она посмотрела на спящего, — случаются чудеса. Надо только очень захотеть. Она с такой силой посмотрела Кеогу прямо в глаза, что он отпрянул. — Я могу иметь все, что захочу, — для меня нет невозможного. Просто то, чего я хочу, должно стать возможным. Поэтому я и пошла утром к доктору Веберу. Я упрашивала его.
— Но он сказал, что это невозможно?
— Сначала. Через пол часа он сказал, что шанс на успех один на биллионы или триллионы… Но ведь, говоря так, он подтвердил, что в принципе это возможно.
— И что ты?
— Я упросила его рискнуть.
— Поэтому он уехал?
— Да.
— Ты сошла с ума, — вырвалось у него против воли. Она, казалось, не обратила внимания и спокойно сидела, ожидая продолжения.
— Послушай, — наконец заговорил Кеог. — Вебер сказал, что эти больные клетки только похожи на оплодотворенные яйцеклетки. Но он не утверждал, что это одно и то же.
— Но он же сказал, что некоторые из них, и особенно те, что добираются до легких, очень похожи. Что-то нужно сделать, чтобы этого различия не стало.
— Нет. Это невозможно. Этого не может быть.
— Так сказал и Вебер. А я спросила, пытался ли он хоть раз.
— Ну ладно, допустим. Конечно, это невозможно. Но просто ради того, чтобы покончить с этой глупостью: допустим, есть нечто, что будет расти. Как ты будешь растить это нечто? Необходимо соответствующее питание, определенная температура, среда, чтобы ни кислота, ни щелочь не погубили… Это же не вырастишь в огороде.
— Уже есть опыт пересадки яйцеклетки от одной коровы к другой, и в результате родились телята. Один человек в Австралии уже собирается выращивать племенной скот с помощью обычных буренок.
— Да уж, я вижу, ты неплохо потрудилась.
— Это не все. В штате Нью-Джерси есть некий доктор Кэррол, который сумел поддерживать жизнь ткани, взятой у цыпленка, в течение нескольких месяцев. Он говорит, это можно продолжать сколько угодно долго — конечно, в лабораторных условиях. И представить себе, Кеог, эта ткань растет, да так быстро, что он вынужден регулярно отсекать лишнее.
— Нет, это безумие какое-то! Ты совсем спятила! — стонал Кеог. — Что же ты надеешься получить, если вырастишь одну из этих ужасных клеток?
— Мы вырастим не одну, а тысячи, — спокойно ответила она. — И одна из этих клеток будет — он!
Девушка подалась вперед, ее голос задрожал. Что-то неестественное появилось в ее лице и голосе, несмотря на кажущееся спокойствие. Кеог был потрясен.
— Это будет его плоть, его сущность, выросшая заново. Его пальцы, его волосы, его глаза — весь он.
— Нет не могу… — Кеог встряхнул головой, но наваждение не исчезло; он сам, она, кровать, спящий юноша и эта дикая, непостижимая идея.
Она улыбнулась, протянула руку и прикоснулась к нему. Удивительно, но это была материнская улыбка, добрая и успокаивающая.
— Кеог, если не получится, значит, не получится, независимо от наших усилий. — Голос ее дышал теплом и любовью. — Тогда ты окажешься прав. Но я думаю, что получится. Я хочу этого. Разве ты не хочешь, чтобы я добилась своего?
Он вымученно улыбнулся в ответ:
— Ты сущий дьявол, — сказал он в сердцах. — Вертишь мною, как хочешь. Почему ты настаивала, чтобы я возражал?
— Я вовсе не настаивала. Но когда ты возражаешь, ты выдвигаешь идеи, до которых никто, кроме тебя, не додумался бы. И если мы обсудим их, мы будем готовы ко всему, разве не так? Я буду бороться с тобой, Кеог, сказала она, резко перейдя от нежности к спокойной уверенности, — я буду бороться, сражаться, ловчить, подкупать и убивать, если придется, но я верну его. Знаешь что?
— Что?
Она обвела рукой вокруг, словно обнимая все: и Кеога, и комнату, и замок, и окрестности замка, и все другие замки и земли, корабли и поезда, фабрики и биржи, горы и шахты, и банки, и тысячи тысяч людей — все, что составляло империю Уайков.
— Я всегда знала, что это есть, и давно поняла, что все это принадлежит мне. Но иногда меня мучил вопрос: для чего все это? Теперь я знаю ответ.
Чей-то рот прижался к его рту, что-то надавило на живот; он не ощущал своего тела, его тошнило, свет вокруг казался зеленым, и все очертания расплывались.
Опять чей-то рот прижался у его губам, опять тяжесть на животе, глоток воздуха, приятного, но теплого и слишком влажного. Хотя он очень нуждался в нем, воздух ему не нравился. Словно какой-то насос гнал его к легким и обратно, но слабость сводила на нет это усилие, и в результате получался лишь жалкий булькающий выдох.
Опять чей-то рот прижимается к его рту, что-то давит на живот — и снова вдох. Он попытался повернуть голову, но кто-то зажимал ему нос. Он выдохнул и, наконец, сделал легкий самостоятельный вдох. И тут же закашлялся — воздух был слишком хорош: чистый и густой. Он закашлялся, как будто хлебнул острого рассола — чистый воздух причинял боль легким.
Он почувствовал, что его плечи и голову приподняли и подвинули, и понял, что он лежал на камне или на чем-то таком же твердом, а теперь ему стало удобно. Опять глоток воздуха и выдох. Кашель уменьшился, и он впал в полудрему. Лицо, склонившееся над ним, было слишком близко, и он не мог свести в фокус его черты. Сонными глазами он вглядывался в нечеткое сияние этого лица и слушал голос…
Голос, звучавший без слов, странно успокаивал, и наполнял душу радостью и восторгом, для которых не нужны слова. Потом слова появились полунапевно, полушепотом, и он не мог разобрать их, а потом расслышал:
— Неужели так бывает, такое чудо, такие глаза… — и затем требовательно: «Это же только оболочка, но где ты? Скажи мне, ты здесь?»
Он широко открыл глаза и наконец ясно увидел ее лицо: и темные волосы, и глаза — зеленые, цвета озерной глубины; они отсвечивали зеленью на белизне щек. Он действительно не понял в тот момент, кто перед ним. Кажется, это она говорила раньше — когда же это было? — «Я думала, вы фавн…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
