чувство, которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытывали вы сами, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине. Только теперь рассказы о первых временах осады Севастополя, когда в нём не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его и все-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, — о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, — Корнилов, объезжая войска, говорил: «Умрем, ребята, а не отдадим Севастополя», — и наши русские, неспособные к фразерству, отвечали: «Умрем! ура!» — только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас прекрасным историческим преданием, но сделались достоверностью, фактом. Вы ясно поймете, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжелые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский..{627}.
Эпическая оборона Севастополя превратила поражение в национальный триумф России. «Севастополь пал, но пал с такою славой, что каждый русский, в особенности каждый моряк должен гордиться таким падением, которое стоит блестящих побед», писал бывший декабрист{628}. Из этого падения русские соорудили патриотический миф, национальный нарратив самоотверженного героизма народа, стойкости и жертвенности. Поэты приравнивали его к патриотическому духу 1812 года — как это сделал Алексей Апухтин в его известной «Солдатской песне о Севастополе» (1869), которую учили наизусть многие русские школьники в последних десятилетиях девятнадцатого века:
Не весёлую, братцы, вам песню спою,
Не могучую песню победы,
Что певали отцы в Бородинском бою,
Что певали в Очакове деды.
Я спою вам о том, как от южных полей
Поднималося облако пыли,
Как сходили враги без числа с кораблей
И пришли к нам, и нас победили.
А и так победили, что долго потом
Не совались к нам с дерзким вопросом;
А и так победили, что с кислым лицом
И с разбитым отчалили носом.
Я спою, как, покинув и дом и семью,
Шёл в дружину помещик богатый,
Как мужик, обнимая бабенку свою,
Выходил ополченцем из хаты.
Я спою, как росла богатырская рать,
Шли бойцы из железа и стали,
И как знали они, что идут умирать,
И как свято они умирали!
Как красавицы наши сиделками шли
К безотрадному их изголовью;
Как за каждый клочок нашей русской земли
Нам платили враги своей кровью;
Как под грохот гранат, как сквозь пламя и дым,
Под немолчные, тяжкие стоны
Выходили редуты один за другим,
Грозной тенью росли бастионы;
И одиннадцать месяцев длилась резня,
И одиннадцать месяцев целых
Чудотворная крепость, Россию храня,
Хоронила сынов её смелых…
Пусть нерадостна песня, что вам я пою,
Да не хуже той песни победы,
Что певали отцы в Бородинском бою,
Что певали в Очакове деды{629}.
Это был контекст, в котором Толстой написал свой эпический роман «Война и мир». Концепция Толстого о том, что война против Наполеона это национальное пробуждение России — открытие заново «русских принципов» европеизированной аристократией и признание патриотического духа крепостных солдат как основы национальной государственности — было отражением его реакции на героические подвиги русских во время Крымской войны. Написанный между 1862 и 1865 годами, в годы сразу после освобождения крестьян, когда русское общество было пропитано идеалами национального возрождения и примирения между классом помещиков и крестьян, «Война и мир» изначально был задуман как роман о декабристах, где действие происходит после Крымской войны. В раннем варианте романа («Декабрист») герой возвращается после тридцати лет ссылки в Сибири в бурлящую интеллектуальную среду поздних 1850-х. Правление Александра II только началось, и опять, как в 1825 году, надежды на преобразования витают в воздухе. Но чем больше Толстой изучал декабристов, тем больше он понимал, что их интеллектуальные корни лежат в войне 1812 года и он перенес свой роман в это время.
Память о 1812 годе жестко конкурировала с Крымской войной, которая открыла новую главу о национальном характере. Демократы подобные Толстому, вдохновленные недавними жертвами русских солдат-крестьян, рассматривали теперь 1812 год как народную войну, победу, достигнутую патриотическим духом всего народа. Для консерваторов, с другой стороны, 1812 год представлял из себя освященный триумф русского самодержавия, который один спас Европу от Наполеона.
Память о Крымской войне пала жертвой того же конфликта. Консерваторы и церковь изображали её священной войной, исполнение священной миссии России по защите православия во всем мире. Они заявляли, что цель была достигнута международной декларацией по защите христиан Оттоманской империи и сохранением статус кво по Парижскому договору, как того требовали русские, в Святой Земле Иерусалима и Вифлеема. В своих работах и проповедях о войне они описывали защитников Крыма как самоотверженных и отважных солдат-христиан, которые жертвовали свои жизни как мученики за «русскую святую землю». Они подчеркивали святость Крыма, как места, где христианство впервые появилось в России. С самого момента окончания войны, монархия пыталась найти связь с 1812 годом. Визит царя в Москву после падения Севастополя был срежиссирован как реконструкция драматического появления Александра I в бывшей русской столице в 1812 году, когда его приветствовали огромные толпы москвичей. В 1856 году царь отложил коронацию до годовщины битвы под Бородино, русской победы над Наполеоном в сентябре 1812 года. Это был символический жест, чтобы скомпенсировать болезненное поражение в Крымской войне и объединить народ с монархией на основе этого славного прошлого{630}.
Для демократических интеллектуальных кругов в которых вращался Толстой, однако, нить соединяющая Крымскую войну с 1812 годом была не только священная миссия царя, но патриотическая
