Читаем без скачивания Дар волка. Дилогия (ЛП) - Энн Райс

Люди понемногу уходили. Феликс расхаживал между столами и уговаривал гостей задержаться и послушать прощальную музыку. Кое-кто с сожалением, но твердо отказывался. Кто-то говорил, что ехать было трудно и далеко, но дело того стоило. Гости демонстрировали памятные монеты, благодарили и уверяли, что обязательно сохранят их. Очень многие сообщали, что им «очень понравился дом».

Официанты теперь разносили маленькие белые свечки с маленькими бумажными подсвечниками и, направляя всех в павильон, говорили все о той же «прощальной музыке».

Что еще за «прощальная музыка»? Ройбен не имел об этом никакого понятия.

Павильон внезапно заполнился народом. Находившиеся в главном зале столпились у открытых окон, выходивших в павильон, собрались люди и в двустворчатых дверях, ведущих в оранжерею.

Главное освещение выключили, создав приятный полумрак. Начали загораться свечи; те, кто успел зажечь их раньше, подносили огоньки к свечам соседей. Вскоре загорелась и свечка Ройбена; он прикрыл ее ладонью от сквозняка.

Он поднялся и снова протиснулся сквозь толпу поближе к оркестру. Ему удалось найти удобное место прямо около каменной стены дома, прямо под крайним правым окном фасада. Сюзи и пастор Джордж тоже пробрались поближе к вертепу и оркестру.

Феликс, появившийся рядом с вертепом, бодрым раскатистым голосом сообщил в микрофон, что оркестр и оба хора — взрослый и детский — сейчас исполнят самый любимый из наших традиционных рождественских хоралов, и он просит всех присутствующих присоединиться к исполнению.

Теперь Ройбен понял его замысел. Сегодня прозвучало много прекрасных старинных гимнов и песен, несколько великолепных образцов церковной музыки, но до главных шедевров дело еще не дошло. И когда оркестр начал, а хоры с великим чувством подхватили «Радуйся, мир», по его телу пробежала дрожь восторга.

Все вокруг него пели, даже те, от кого он этого никак не ожидал, например Селеста и даже его отец. Откровенно говоря, он с трудом поверил своим глазам, когда увидел, что Фил стоит с горящей свечкой и поет во весь голос — и рядом с ним Грейс. Его мать тоже пела. На самом деле. Даже его дядя Тим пел вместе со своей женой Хелен, Шелби и Клиффордом. И тетя Джози пела, сидя в инвалидной коляске. Конечно, пели и Сюзи, и пастор Джордж. И Тибо, и все Почтенные джентльмены, которых было видно. Пели даже Стюарт и его друзья.

Происходило некое единение, которого он никак не предвидел и, более того, даже не считал возможным — в наше время и здесь. Напротив, он всегда был уверен, что наш мир слишком холоден для таких вещей.

Оркестр и хор почти без паузы перешли к «Вести ангельской внемли», а потом к «Пошли вам Бог радости, господа». Целая серия английских хоралов, один вдохновеннее другого. Музыка обладала ликующей силой, и ее дух, казалось, овладел всеми присутствующими.

Когда в исполнении одинокого сопрано зазвучало «О Святая ночь», многие прослезились. Столь могучей властью обладал голос певицы и столь красивой была песня, что на глаза Ройбена тоже навернулись слезы. Сюзи прижалась к пастору Джордж, а та крепко обняла девочку. Рядом с ними стоял Джим.

Подошел Стюарт. Он стоял рядом с Ройбеном и, когда оркестр перешел к торжественной и строгой мелодии «Придите верные» и к восторженному звучанию струнных и тремоло валторн присоединился хор, тоже запел.

Затем наступило молчание, нарушаемое лишь хрустом бумажных подсвечников в неосторожных руках да редкие покашливания и чихания, которые всегда можно слышать в переполненных церквях.

Голос с сильным немецким акцентом произнес в микрофон:

— А теперь я с удовольствием передаю дирижерскую палочку нашему хозяину Феликсу Нидеку.

Феликс взял палочку и поднял ее над головой.

Как только прозвучали первые ноты знаменитого хора «Аллилуйя», написанного Генделем, все, кому в просторном павильоне достались сидячие места, начали вставать. Даже те, кто вроде бы стеснялся поначалу этого порыва, глядя на окружающих, тоже поднялись на ноги. Тетя Джози с помощью сиделки выбралась из своего кресла.

Когда хор в первый раз возгласил «аллилуйя», это прозвучало как трубный глас, а голоса вздымались все выше и выше, потом уходили в низы и снова поднимались ввысь, вознося вместе с оркестром, властно вступавшим в паузах хора, несравненный торжественный гимн.

Пели все вокруг Ройбена; кто-то точно повторял слова и даже более-менее попадал в ноты, кто-то просто мычал себе под нос. Над толпой реяло: «Будет царствовать во веки веков!»

Ройбен решил пройти вперед. Он проталкивался все ближе и ближе в ту сторону, откуда исходили берущие за душу звуки, пока не оказался между оркестром и хором рядом с Феликсом, который энергично дирижировал правой рукой, держа палочку в левой.

«Царь царей и Господь господствующих».

Неистовство музыки все больше и больше нарастало, стремясь к неизбежной кульминации, и в конце концов загремело могучее «А-ли-луй-я-а-а!».

Феликс уронил руки по швам и склонил голову.

Павильон взорвался аплодисментами. Гости стали выкрикивать благодарности, выражать свой восторг, и через несколько секунд эти возгласы слились в веселый шум.

Феликс выпрямился и повернулся к гостям; его широко улыбающееся лицо словно светилось изнутри. В следующую секунду он кинулся обнимать дирижера, потом хормейстера, потом концертмейстера, а потом всех музыкантов и певцов. Те раскланивались, вызывая каждый раз новый всплеск аплодисментов.

Ройбен подошел к нему. Как только их взгляды встретились, Феликс крепко обнял его и прошептал на ухо:

— Мой мальчик, это Рождество — для тебя. Твое первое Рождество в Нидек-Пойнте.

Гости потянулись к Феликсу; то и дело звучало его имя.

Тибо взял Ройбена за руку.

— Лучше всего будет снова встать около двери. Иначе народ так и будет толкаться здесь и искать вас, чтобы попрощаться.

Он был совершенно прав.

Хозяева, и Феликс в том числе, заняли позицию около главного входа. Тут же были высоченный Святой Николай и ряженые в средневековых одеждах, непрерывно запускавшие руки в свои зеленые мешки и наделявшие памятными жетонами и игрушками тех, кому их не досталось или кто хотел получить еще.

Следующие сорок пять минут гости сплошным потоком текли из дома. Каждый считал необходимым выразить свою глубокую благодарность за незабываемый вечер. Некоторые малыши рвались поцеловать Святого Николая, потрогать его совершенно натуральные на вид седые бороду и усы, и он с радостью позволял им все это, а когда детей поблизости не оказывалось, предлагал оставшиеся игрушки взрослым.

Все музыканты и певцы разъехались очень скоро; несколько человек заявили, что это лучший рождественский фестиваль из всех, на которых им доводилось петь, играть или просто присутствовать. Во тьме гулко рокотали дизели отъезжающих автобусов.

Баффи Лонгстрит, мать Стюарта, плакала. Она уговаривала сына вернуться с нею в Лос-Анджелес. Стюарт, провожая ее к машине, пытался успокоить ее и ласково объяснял, что просто не может так поступить.

Необычные женщины пришли прощаться все вместе. С ними был единственный мужчина — тот самый Хокан Крост, — и это сразу убедило Ройбена, что его догадки были верными. Несомненно, все они морфенкиндеры. Еще одна темноволосая женщина, которую Ройбен не видел прежде, протянув Ройбену руку, представилась как Клариса и сказала, что фестиваль ей чрезвычайно понравился. Даже обутая в вечерние туфли без каблуков, она была одного роста с ним, а одета она была в совершенно не политкорректную белую шубку из лисьего меха.

— Вы завоевали общественное мнение, не так ли? — спросила она с таким сильным акцентом, что Ройбену пришлось податься вперед, чтобы лучше расслышать и понять то, что она говорила. — Я русская, — пояснила она, заметив его затруднение. — Всю жизнь учу английский, но без особого успеха. Все получилось так невинно, так… нормально! — Она негромко, но довольно ядовито усмехнулась. — Кто мог когда-нибудь мечтать о таких святках?

Спутницы, ожидавшие, пока она закончит разговор, стали, похоже, проявлять нетерпение. Она, видимо, почувствовала это, недовольно передернула плечами и, крепко обняв Феликса, прошептала ему на ухо что-то такое, что заставило его немного напряженно улыбнуться.

Потом его по очереди обняли и остальные дамы. Беренайси, красивая брюнетка, запечатлела на его щеках несколько долгих поцелуев и, видимо, расстроилась — на ее глазах вдруг сверкнули слезы. Женщину, которую Ройбен видел с Тибо, как оказалось, звали Дорчелла. Она, прощаясь, тепло поблагодарила его. Высокая бледная Фиона Алмазная, похоже, подгоняла остальных. Она коротко прикоснулась губами к щеке Ройбена и прошептала:

— Вы привнесли в этот прекрасный дом необычную новую жизнь. Вы и вся ваша семья. Вы не боитесь?

— Чего? — спросил он.

— Сами не знаете? Ах, эта молодость с ее извечным оптимизмом!