— Лиззи быстро забудет об Испании, когда новый ребенок чуть подрастет и потребует больше внимания, — спокойно ответил Уильям, но я в этом сомневался. Я знал сестру лучше, чем он.
Вскоре после рождения второй дочери, Памелы, Лиззи приехала в Пенмаррик показать матери обеих внучек. В то время удачные браки, казалось, были в моде; Жанна была явно счастлива со своим вторым мужем и, не намереваясь отставать от Лиззи на поприще материнства, в 1936 году объявила, что осенью ожидает ребенка.
— Довольно поздно, — проворчала мать, которая теперь предпочитала Лиззи остальным дочерям. — На Рождество Жанне будет тридцать семь. На мой взгляд, это слишком поздно для рождения первого ребенка.
Матери было семьдесят семь, но она была в отличной физической форме, не страдала старческим маразмом и для своих лет была чрезвычайно легка на подъем. Правда, она иногда хитрила, притворяясь слабой, когда ей хотелось побольше внимания, но мы все знали, что она на удивление здорова.
— Мама будет жить вечно, — с гордостью говорил Филип, словно это была исключительно его заслуга. — Она выглядит не старше шестидесяти пяти.
Филип был неутомим и, насколько я мог судить, не так уж несчастлив. Большую часть времени в выходные он проводил, бродя по Оловянному Берегу с парой старых друзей с шахты и спускаясь под землю — конечно, больше из ностальгии, чем в надежде найти залежь, которую стоило бы разрабатывать. Хелена много занималась благотворительностью. Казалось, они сосуществовали достаточно гармонично, и хотя в Пенмаррике принимали гостей редко, Филип каждый год возил жену в Лондон отдыхать.
В то лето Адриан тоже отдыхал в Лондоне. Его старый друг мистер Барнуэлл умер, и вскоре после похорон Адриана повысили до штатного работника собора в Эксетере; прежде чем занять новую должность, он провел неделю в Лондоне, встречаясь с издателями и разными интересными людьми из «Би-Би-Си» по поводу своей первой книги по теологии, которую он напечатал весной 1936 года, как раз перед смертью мистера Барнуэлла. Адриан отлично использовал шесть спокойных лет в приходе Зиллан и теперь пожинал плоды, заработав себе репутацию в церковных кругах. Мне очень понравилась его книга. Она представляла собой продвинутый, современный подход к христианству, который показался мне свежим дуновением ветра в покрытой паутиной трезвости англиканской церкви. Книгу обсуждала национальная пресса, она была не просто отмечена, но во время поездки в Лондон Адриана даже интервьюировали на радио, что привело в благоговейный трепет его прихожан в Зиллане, большинство из которых по-прежнему побаивались новых изобретений в области техники.
Новому священнику было сложно принять паству после такой знаменитости; это был худой серьезный человек по имени Форрест, который сразу не понравился матери.
— Слишком фанатичный папист, — нервно заметила она, хотя бедняга только и сделал, что во время службы немного помахал кадилом. — И простоват, — добавила она. — Жаль, что Адриан уехал.
Я написал об этом Адриану. Он всегда был очень добр к матери, и мне казалось, ему следует знать, что его доброта вознаграждена.
В то лето, как всегда, к нам приехал Эсмонд. Его отец был все еще жив, но уже на смертном одре; думаю, жизнь в огромном особняке в Шотландии угнетала Эсмонда, и он был рад каждый год сбегать оттуда в Пенмаррик. Его мать была в Монте-Карло с богатым американцем, и ему по-прежнему не разрешалось с ней общаться, но Филип и Хелена относились к нему как к родному сыну, и любой, кто увидел бы их втроем, решил бы, что они — его родители. Эсмонду было уже шестнадцать, он был сильным, атлетически сложенным и не только разделял страсть Филипа к Корнуоллу вообще, но и выказывал некоторую склонность к корнуолльским шахтам. В то лето, против желания Хелены, они взяли привычку вместе исследовать заброшенные шахты.
— А если с Эсмондом что-нибудь случится? — призналась она мне однажды в своих страхах. — Филипу так же привычно под землей, как пилоту в небе, но Эсмонд в другом положении. Я ужасно за него волнуюсь.
— Филип о нем позаботится, — успокоил я ее. — Он не будет рисковать жизнью Эсмонда.
После этого она стала немного спокойнее внешне, но я подозревал, что в душе тревога не оставляла ее.
Я не волновался. У меня не было никакого предчувствия катастрофы. Я радовался жизни, работая в Пенмаррике утром и днем, проводя обеденный перерыв с Ребеккой, а по выходным развлекался, как мне нравилось. Для меня это были хорошие дни, к тому времени я полностью оправился от позора, который испытал после возвращения Филипа из Канады.
— Вы выглядите таким здоровым и бодрым, мистер Джан, — сказала старая миссис Тревинт, когда однажды августовским утром я зашел к ней в лавку в Сент-Джасте, чтобы купить сигарет. — Да и хозяин тоже. Он тут проходил час назад с молодым мистером Эсмондом… лордом Руанским, прошу прощения. Так приятно видеть, когда дядя и племянник привязаны друг к другу, как хозяин и его светлость.
Я улыбнулся, заплатил за сигареты, положил пачку в карман.
— На какую шахту они сегодня отправились? — спросил я. — Или они не говорили?
— Хозяин сказал, что они поедут по пустоши к Зиллану, к разрезам Динг-Донга. Жаль спускаться под землю в такой прекрасный день! Но это же корнуолльские шахтеры. Так и сходят с ума при одной мысли об олове. Все они одинаковы. Я вот помню, когда работала Левант…
Я терпеливо выслушал ее воспоминания, а потом помчался в Морву обедать с Ребеккой. Поскольку стоял август, дети в школу не ходили, но Джонас отправился на автобусе в Пензанс, чтобы потратить карманные деньги на золотых рыбок, а Дебора на целый день ушла к подруге в Зеннор. Жильцов тоже не было; Ребекка решила, что, поскольку Дебора закончила обучение в школе секретарей и вскоре сама начнет зарабатывать на жизнь, дополнительный доход ей не особо нужен и, кроме того, жилец бы нам мешал.
Я приехал, и мы, как всегда, отправились в спальню, а когда Ребекка наконец спустилась вниз, чтобы приготовить обед, я еще несколько минут понежился под простыней. Я дремал; я уже засыпал, когда услышал стук копыт под окнами спальни.
Кто-то галопом подъехал к задней двери.
Я сразу сел и прислушался. Может быть, кто-то приехал за мной? Но кто знает, что я в Морве? Только старый Уолтер Хьюберт, с которым я работал в крошечной конторе в Пенмаррике, а Уолтер не послал бы за мной, если бы не было срочного дела.
Значит, это было что-то срочное.
Я спрыгнул с кровати, отдернул штору и высунулся из окна, которое выходило во двор.
Тогда-то я и увидел его. Солнце золотило его волосы, сияло на загоревшей коже. Он спрыгнул с лошади и со всех ног побежал к задней двери. При виде выражения его лица у меня кровь застыла в жилах.
Я повернулся, схватил рубашку, натянул брюки и босиком выбежал на площадку.
Ребекка уже звала меня.
— Джан! — Она стояла внизу лестницы. Глаза на ее повернутом кверху лице потемнели. — Джан…
Я слетел вниз по лестнице и проскочил мимо нее на кухню. Он, осев как куль, сидел за кухонным столом, но когда я ворвался, вздрогнул и повернулся в мою сторону.
— О, Боже. — Его лицо было пепельно-серым. — О Боже.
— Что случилось?
— Он… он упал… Такая простая, маленькая шахта… Мы… мы даже не были связаны… и он упал… Лестница отстала от стены. Лестница прогнила, и он упал…
Я онемел. Я мог только молча на него смотреть.
— Я спустился вниз, — сказал он. — Я спустился по веревке. У него была сломана спина. Он умер. У меня на руках. Он умер. — Слезы потекли у него по лицу. Глаза ослепли. — Он умер, — прошептал он. — Я ничего не мог сделать. Он только сказал, что…
— Да?
— Он… он сказал: «Может быть, именно этого я и хотел», — закончил Эсмонд и принялся рыдать так, словно у него разрывалось сердце.
Глава 8
Очень нуждающаяся в ремонте, плохо защищаемая, для Ричарда при его талантах она представляла собой небольшую проблему. Он отнесся к ней с пренебрежением и, даже не удосужившись взять с собой оружие, отправился на разведку в ее окрестности… Стрела из арбалета попала ему в плечо… Он умер, завещав драгоценности племяннику Отто Саксонскому, а недвижимость — брату Иоанну.
У. Л. Уоррен. «Иоанн Безземельный»
Было бы приятно констатировать, что после смерти Ричарда жизнь Беренгарии протекала легко, но, к сожалению, она (потеряла) подругу и советчицу, которая всегда поддерживала ее в трудные минуты, сестру короля Джоанну… шок от сообщения о смерти брата вызвал (у Джоанны) преждевременные роды, она родила сына, а сама умерла на следующий день.
Томас Костен. «Семья завоевателей»1
Ему был сорок один год. Поначалу я не мог поверить, что он умер.
