Хант снова вынул фляжку, и горячий глоток чистого виски обжег горло, а фары в это время осветили двух лохматых козлов, стоявших на придорожных скалах. За ними показалось еще трое. Кажется, их содержат все местные жители. Он еще чуть отхлебнул и лишь затем спрятал фляжку.
Если бы они раскрыли связь или что-то ему сказали, он бы что-то с этим делал. Но они молчали…
Когда через три месяца пришло письмо от Гранта (еще одно письмо), в котором он просил Кэрол приехать в Нью-Йорк, он тогда решил, припомнил Хант, что-то предпринять и запретить ей ехать. А Кэрол сказала, что все равно поедет. Она показала ему письмо. В нем явно ничего не было от любовной связи, но, конечно, они могли специально так написать, чтобы показать ему. Он начал сомневаться, а может, он ошибается в своих подозрениях. Он и вправду не знал. Кэрол говорила, что Грант работает над первой трехактной пьесой, много читает, но может сломаться, а потому и просит ее о помощи. И, конечно, Кэрол могла поехать на свои деньги. У нее были свои деньги (хотя ей далеко до него, Ханта), несмотря на то, что она стала пренебрегать своими делами по торговле недвижимостью, когда начала писать пьесы, о которых у Ханта всегда было смутное представление, да он и не обращал особого внимания на все эти драматургические дела, Он ничего не понимал в пьесах и не хотел понимать, но был вполне убежден, что ни невротичка-домохозяйка из Индианы, ни мальчик из маленького города, бывший моряк-доброволец, никогда не станут большими драматургами.
Он все же дал ей денег на поездку, хотя никогда не мог понять, почему. Возможно, потому, что у нее все равно были свои деньги. А если он руководствовался иллюзией, что неплохо будет, если она уедет, то скоро избавился от нее. В доме никого не было, и ему было так одиноко, когда он возвращался по вечерам, а первая же пара потаскух, которых он притащил домой после ее отъезда, сразу начала его раскручивать, узнав, что жена уехала надолго.
Она отсутствовала три месяца. Потом вернулась домой с чувством горечи, вызванным Нью-Йорком, и первой большой партией книг, которые впоследствии разрастутся до обширной библиотеки по оккультизму. В последние месяцы пребывания Гранта в Нью-Йорке она дважды ненадолго туда летала, а после второго прилета вернулась с известием, что Грант совершенно разочаровался в школе и в Нью-Йорке. В драматургии учиться нечему, и после окончания он хочет только одного — уехать куда-нибудь и работать. Вот она и пригласила вернуться в Индианаполис и жить у них. В доме масса комнат, а крошечной морской пенсии Гранта не хватит на жизнь и работу, если только он не наймется на полный рабочий день.
Так и началось то, о чем Хант впоследствии вспоминал как о лучшем времени своей жизни. Он и сейчас так думал, по дороге на виллу, что это были лучшие три года в его жизни, хотя, наверное, трудно понять, почему. Он еще раз залез в ящичек для перчаток и отхлебнул из фляжки.
Грант оказался компаньоном, какого у него никогда в жизни не было. Они вместе ходили на все футбольные матчи, хоккей, бокс, университетский баскетбол. Они много пили, потому что Грант очень любил надраться, как и Хант. У него была куча странных и удивительных мыслей о жизни, или это казалось Ханту. Ханту такие мысли и в голову не приходили. Он закончил трехактную пьесу, и ее отвергли все продюсеры Нью-Йорка. Он переписал ее еще в Нью-Йорке, но с тем же результатом, и только фирма «Гибсон энд Клайн» проявила достаточный интерес, чтобы попросить переписать еще раз некоторые роли по их заметкам. Грант погрузился в пьесу после Нью-Йорка, заняв одну из спален наверху, и работал, как дьявол, шесть, восемь, а то и десять часов четыре-пять дней в неделю. Но в остальное время, но вечера и в уик-энды он был свободен и готов на любую «акцию». На уик-энды они уезжали в Саус-Бенд, или в Шампань в Иллинойсе, или в Блумингтон, в зависимости от того, какая команда и где играет. Только насчет женщин существовала оговорка, на этот предмет они оба по какой-то причине таились. Хант не знал, есть ли у Гранта еще — и была ли вообще — связь с его женой, но он знал — от самих же женщин, — что он и Грант часто трахают или трахали одних и тех же потаскух. Именно о таком друге Хант всегда и мечтал.
Иногда они навещали две загородные фермы, которые унаследовал Хант (фермы не приносили дохода, просто они ездили посмотреть, что делают арендаторы), и тогда Хант показывал ему места своего детства.
Как-то мысли вернулись к его отцу и матери: огромной чудовищной фигуре с усами, каким был его отец, и крошечному скуляще-бледному неряшливому созданию, какой была его мать; к сараю, куда — это было еще до 20-х годов и колледжа, когда их имение еще не стало загородной усадьбой, а было практически деревенской фермой, — к сараю, куда огромная, мощная туманная фигура отца уводила его, заставляла снимать штаны и трусы, наклоняла и беспощадно хлестала по заду кожаным ремнем, чтобы он понял, что такое дисциплина и как важно быть серьезным. Хант не понимал, каким образом все это было связано. Отец. И мать. Обоих он ненавидел и боялся. Отец, мать и сын. Сына у него не было, но он обещал себе, что никогда не будет обращаться с ним так, как его отец. Почему Грант вызывал подобные мысли, Хант не мог сказать, кроме, конечно, того, что он исполнял роль несуществующего сына. Отец, которого он так хотел любить и который ему никогда этого не позволял, превратил его в заброшенного затворника. И появление Гранта невероятно смягчило это ощущение.
Если б не этот первый проклятый аборт, у них могли бы быть дети. Так всегда говорила Кэрол. Но тогда Хант не хотел их, если уж говорить правду. Да и Кэрол тоже.
Хант Эбернати наклонился к «бардачку» за флягой и отхлебнул глоточек.
Конечно, с успехом первой пьесы и последовавшей славы ее автора, веселье и счастье первых трех лет изменились.
Как оказалось, Грант переписывал первую пьесу по рекомендации «Гибсон энд Клайн» только для того, чтобы ее снова отвергли. Потом он два-два с половиной года работал над другой пьесой, которую задумал и которую «Гибсон энд Клайн» предложила ему сделать вместо первой. Это и была «Песнь Исрафаэля», принесшая ему славу. К тому времени Хант, видевший, сколько он работает, и знавший, какой у него странный, романтический, исследующий мозг, начал верить в возможность успеха, а потому и не удивился. Начались поездки Гранта в Европу и все более долгие поездки в Нью-Йорк. Ханту было плевать на Европу, а на Нью-Йорк и того более.
Все изменилось, когда Грант вернулся в Индианаполис после своего триумфа. Доступный для Среднего Запада спорт и атлетические состязания уже не так интересовали его. А крепкие пьянки в забегаловках, которые так любил Хант, становились все реже и реже. Грант предпочитал пить в отелях и более шикарных барах. Просто все стало другим.
