Война тогда еще не кончилась, и госпиталь у Великих Озер был похож на колоссальный железнодорожный вокзал, только это был вокзал для мужчин. Сотен тысяч мужчин в голубой форме и белых фуражках, которые приезжали и уезжали или жили постоянно. Ни одно лицо нельзя было опознать в этой толпе. Заря Будущего Мира, содрогнулся Грант и пошел к стюардессе за выпивкой. Среди них нельзя было даже претендовать на то, чтобы быть Душой. Души на какое-то время были отменены.
У тех, кто в госпитале, был шанс. Не у всех, но у тех, кого демобилизуют. Война для них закончилась. Задним числом, чохом, им все оплатили. Их было пятеро, снимавших по дневным расценкам двухкомнатный номер в «Дрейке» (в целом он провел в госпитале Великих Озер почти одиннадцать месяцев). Из мириада женщин, прошедших через номер отеля «Дрейк» или другую квартиру с бутылками и стаканами в руках, он многими насладился, пока, наконец, не остановился всерьез на одной. Так что в Чикаго у него была девушка, когда Кэрол сделала свое предложение.
Эту девушку звали Билли Райтс, и она прошла минимум через троих его друзей. Он не возражал, и когда они сошлись, то увлеклись этим главным образом благодаря обоюдной высокой сексуальности. Билли приехала в Чикаго из Мэмфиса, желая подзаработать на электросварке до конца войны, и, как многие другие люди, она испугалась такой работы и вернулась к тому, чем занималась и дома, — к женскому платью. Она была помощницей управляющего одним из крупнейших независимых магазинов для женщин в Чикаго. В другом отеле, куда он ее водил для большей интимности и для того, чтобы на нее не влезал никто больше из его друзей, он научил ее ложиться сверху, и ей это понравилось. Ей все нравилось, но из-за мэмфисского происхождения она была наивной и никогда раньше таких вещей не делала. «Но не разврат ли, — невинно спросила она однажды, — делать такие вещи. Я только знаю, что мне это нравится». — «Нет, не разврат, — рассмеялся он. — Абсолютно нормально. Мужчины и женщины. Только проповедники называют это развратом». Наконец, она привела его в свой дом, в славную маленькую квартирку, и это была «связь». Не видел он ее только тогда, когда в Чикаго приезжала Кэрол, или когда у него был ежемесячный отпуск на уик-энд, и он ехал домой, в Индианаполис.
Они много разговаривали, он и Билли, о том, что он переедет жить к ней в маленькую квартирку, когда его демобилизуют. Он мог бы жить с ней и писать пьесы, а она осталась бы на работе, которая ей нравилась, и поддерживала бы его. О женитьбе речи не было. А потом, в один прекрасный день, примерно за месяц до демобилизации, Билли сняла розовые очки. «Просто не понимаю, как мы это сумеем, Рон, — сказала она, беспокойно глядя на него. — Я хочу. Но я просто столько не зарабатываю. Видишь, мне хватает зарплаты на эту квартиру потому, что ем я и развлекаюсь на свиданиях. Я заметила разницу, когда ты стал приходить сюда. И у нас не будет твоего жалованья после демобилизации. Понимаешь? Ты не психанешь? Я знаю, ты бы ведь не хотел бы, чтобы я ходила на свидания?» «Я не психую, — ответил он со странной, меланхолической, но приятной печалью и похлопал ее по обнаженной ноге, — и ты права. Мы балуемся. Иди сюда. Давай-ка ее сюда». Жизнь шла необъяснимыми путями. Кэрол Эбернати уже сделала свое предложение более шести недель тому назад.
Он жил с ними в Индианаполисе, припоминал он, чуть более двух месяцев. Два месяца и две недели, если говорить точно, пока не понял, что должен уехать. Однажды ночью он неожиданно проснулся, зная, что должен выметаться, должен ехать. Он чрезвычайно сильно ощущал, что на его мужественность влияет жизнь в доме Ханта Эбернати, когда у него связь с женой Ханта Эбернати; но Кэрол он этого не объяснял, когда говорил, что должен ехать. Он сказал, что должен закончить школу. У него не хватало своих денег, чтобы прожить в Нью-Йорке, пока он зарегистрируется и начнет получать правительственную помощь раненым ветеранам по Закону 16. Грант, сидя в самолете, неожиданно вспомнил, что именно Хант вез его на вокзал и в тот раз.
У него и на самом деле было много поводов остаться. Тот же Хант просил остаться или, по меньшей мере, дал понять в своей крайне замкнутой и отчужденной манере, что он бы хотел, чтобы тот остался. Грант знал, что в городе есть еще две бездетных пары (ну, не в городе, а в том районе, где жили Эбернати), с которыми жили молодые люди, хотевшие стать художниками или писателями, и вполне ясно было, что они жили с хозяйками домов. Так что с. этой стороны все было в порядке. Но Грант все же считал, что должен ехать.
Он продержался в Нью-Йорке три месяца, а потом вынужден был послать призыв о помощи, и это был наихудший период в его жизни. Хуже даже, чем на войне. И он знал, посылая призыв о помощи, что его сломали, что если возникнет возможность снова жить у Эбернати, он воспользуется ею и будет счастлив.
Зарегистрировавшись в университете и получив помощь по программе Закона 16 для ветеранов, он снял крошечную комнату в шестиэтажном доме без лифта и горячей воды на Шестьдесят третьей Западной, рядом с цирком «Колумбус». Квартиру занимала шведская эмигрантка-вдова, которая шила все ночи напролет, чтобы сводить концы с концами, а утром шла на работу. Бедные, нищенские, абсолютно безнадежные условия этой жизни, кажется, отражали и окрашивали его собственную жизнь на паршивых, холодных, грязных, исполненных ненавистью улицах города. И вот здесь-то его нашла Кэрол Эбернати, больного гриппом, без доктора, да еще с приступом малярии, которую он подхватил на Тихом океане, и было это через две недели после того, как здоровый еще Грант отослал свое письмо.
Он в то время считал, что любит ее. Это было, как будто, бросив Билли Райтс, с которой он столь полно совмещался и в сексе, он абсолютно непреднамеренно сложил все свои яйца в корзину Кэрол Эбернати. С которой, как он очень быстро обнаружил, он совершенно не совместим по сексу, И дело не в возрастной разнице. Она ухаживала за ним, поставила на ноги и снова отправила в школу, а поскольку Хант дал ей пятнадцать сотен долларов (и у нее было немного своих денег), она нашла хорошую небольшую двухкомнатную квартиру ближе к окраине, и они жили там три месяца, пока у него не возникла краткая (на уик-энд) связь с молодой незамужней женщиной с верхнего этажа, после чего Кэрол собрала свои книги по оккультизму, которые скупала на Четвертой Авеню, и вернулась в Индианаполис, вынудив Гранта снова въехать в крошечную комнату.
И не только все это. Ему надоедала еще одна мысль. Он очень долгое время опасался, что может потерять разум. В университете, где увидели его работы и немедленно зачислили на последний курс литературы и драматургии, он вскоре обнаружил, что помочь в работе над пьесой никто не может, не может научить писать, ничего, чего бы он уже не знал, а его знаний явно не хватало. Более того, все профессора и студенты, с которыми он беседовал, казались нереальными. Все женщины, с которыми он спал, казались нереальными. Ощущение было ужасное, будто он мог проткнуть их пальцем. Он оба семестра был старостою группы и закончил год с похвальной грамотой, на которую ему было наплевать. За год случилась только одна приятная вещь — встреча с Гибсоном и Клайном. Вернуться в безопасное убежище Эбернати было величайшим счастьем, хотя вопрос о любви к Кэрол Эбернати теперь уже не стоял.
