Я говорил нарочито витиевато, но Хорса слушал внимательно и в конце концов протянул мне руку.
— Ясное дело, преподобный, всякое меж нами бывало. Но вы так почтили память матушки…
Он склонил голову, и я готов был проглотить свою бархатную скуфью[80] — в его глазах блеснули слезы.
— Аmicus certus in res incerta cernitur, что значит — верный друг познается в затруднительных обстоятельствах. Не так ли? А теперь, сын мой, я попрошу тебя выслушать то, что я скажу. Ты видел здесь в аббатстве графиню Бэртраду. Она уже давно живет тут, ибо я взялся опекать ее с тех пор, как супруг изгнал ее ради иной женщины. И ты знаешь, о ком я говорю.
В приделе, где мы сидели, царил полумрак. Поодаль, в главном нефе, как тени двигались силуэты монахов, они тушили гасильниками на длинных шестах свечи в высоко расположенных светильниках. Я глядел на них, но слышал, как дыхание Хорсы участилось. Сейчас мне было необходимо направить его мысли в нужное русло, но так, чтобы он не заподозрил, что его используют.
— Миледи Бэртрада — женщина надменная и непокорная, и ты об этом наверняка слышал. Но теперь это в прошлом. В последнее время она много сделала для того, чтобы измениться к лучшему, ибо искренне любит мужа и желала бы вернуть его расположение. И чем же ответил на это граф? Однажды, когда графиня прибыла в наше аббатство, но задержалась по причине болезни, Эдгар Армстронг воспользовался ее отсутствием, чтобы привести в супружеское гнездо иную женщину. А у этой несчастной не хватило ни воли, ни благонравия отказать ему.
Я видел в полумраке горящий взгляд Хорсы, но продолжал, не меняя тона:
— Прости, благородный тан, что я касаюсь таких вещей в то время, когда в твоем сердце еще жива боль утраты. Однако в Библии недаром сказано: «Достаточно для каждого дня своей заботы». Оттого я и заговорил с тобой о Гите Вейк. Ты — холост, благородного происхождения и несравненного мужества — и уж конечно более достоин рассчитывать на благосклонность внучки Хэрварда Вейка, нежели мужчина, обвенчанный с другой. И хотя Гита опорочила себя этой связью, церковь учит нас ненавидеть не грешника, а сам грех. И если бы ты нашел способ отнять эту женщину у соблазнителя, если бы обвенчался с ней, осталась бы надежда, что род великого Хэрварда избежит позора.
— Ничего не выйдет, — неожиданно пробормотал Хорса. — И хотел бы, да не могу. Ведь сколько уж раз я просил руки леди Гиты, но всякий раз она уходила от ответа. И я — смирился.
— Смирение — похвальное качество. Но не в этом случае. Ты убедил себя, что Гита по любви избрала другого? Ну что ж, любовь сама по себе не греховна, но в ней сокрыто искушение, а от искушения всего шаг до прелюбодеяния, которое принадлежит к числу смертных грехов. Но и здесь есть различия — если на мужчину-прелюбодея принято смотреть снисходительно, то женщину прелюбодеяние губит раз и навсегда. Но разве Гита Вейк виновна в своем грехе и позоре? Под личиной опекуна граф Норфолкский растлил ее и склонил к сожительству. А ведь когда-то и мне довелось быть опекуном этой девушки, и рано или поздно Господь спросит с меня за то, что я позволил негодяю погубить ее душу.
Хорса молчал. Весьма странно — это при его-то обычной вспыльчивости.
— Когда я увидел тебя в церкви, сын мой, знаешь, о чем я подумал? Вот стоит человек, который имел мужество ставить на место даже самого графа Норфолка. И этот человек любит Гиту Вейк. Так неужели же он смирится и отдаст ее в руки погубителя? Неужели не вырвет из бездны греха, даже вопреки ее воле? Если этих двоих обвенчают перед алтарем, даже надменный Эдгар вынужден будет смирить свою гордыню и не дерзнет отнять Гиту у законного мужа, не рискуя навлечь на себя проклятие церкви, презрение знати и гнев короля. Ты молчишь, Хорса? Да полно, любишь ли ты еще ее?
Ответом мне был тяжелый вздох.
— Матушка всегда мечтала о том дне, когда я сделаю хозяйкой дома женщину из рода Хэрварда.
Я склонился к нему.
— Так исполни ее волю — так, как исполнил ее я. Спаси честь последней из рода. Тебе, непревзойденному воину, ничего не стоит похитить ее у Эдгара. А мое благословение и благословение всей церкви пребудет с тобой.
Внезапно Хорса уставился на меня в упор.
— Преподобный Ансельм, да разумеете ли вы, чем это может обернуться?
— Еще бы. И готов на многое: я укрою вас с Гитой в Бэри-Сент-Эдмундс и обвенчаю. Несомненно, могущественный граф Норфолк будет в ярости. Но и ему при таких обстоятельствах придется вернуться в лоно семьи. Сам король вынудит его к этому.
— Ну ясное дело, — усмехнулся Хорса. — Правду люди говорят, что вы, святой отец, ничего не делаете в простоте. Подстрекая меня к похищению леди Гиты и браку с нею, вы норовите заслужить благоволение короля-норманна и милость графини Бэртрады. Нам приходилось слыхивать, сколь многими милостями она осыпает Бэри-Сент-Эдмундс.
— Аминь, — усмехнулся я. — Но графиня и без того милостива ко мне. Что касается короля, то он, узнав, как позорит его дочь Эдгар Армстронг, сам лишит его опекунских прав. Если же я засвидетельствую, что лично обвенчал Хорсу из Фелинга и Гиту Вейк, никто не посмеет осудить меня, а что касается самой юной леди, то как бы она ни упиралась поначалу, думаю, ее неприязнь сойдет на нет, едва она родит вашего первого сына.
Даже в полумраке я заметил, как вздрогнул Хорса.
— Что-то уж очень гладко у вас выходит, преподобный. Но, пожалуй, я последую вашему совету. И клянусь душами предков, тогда мы посмотрим, чья возмет! Ждите вестей…
Он круто развернулся и зашагал к выходу. А я поспешил поведать обо всем графине.
Теперь и в самом деле оставалось только ждать.
* * *
Не похоже было, что Хорса сломя голову ринулся выполнять намеченное. Верные люди доложили мне, что он вернулся в свой бург и ведет тихую жизнь захолустного тана.
А в Гронвуде все шло по-прежнему — Гита и Эдгар вели себя как законные супруги: устраивали приемы, выезжали на пиры, охотились с соколами в фэнах. Мы с леди Бэртрадой даже заколебались — не напрасны ли наши упования на Хорсу?
Я же тем временем по крупицам собирал сведения о рыцаре-крестоносце, гостившем у графа. Мне доносили, что он обаятелен и весел, а посетивший Бэри-Сент-Эдмундс лорд д'Обиньи поведал, что в этого рыцаря безнадежно влюблены едва ли не все юные леди в округе. Вместе с тем, поминая о крестоносце, лорд д'Обиньи называл его сэром Гаем из Тавистока. Выходит, у этого малого могут быть и иные имена, и Гай из Тавистока, и рыцарь д'Орнейль отнюдь не последние в этом списке.
Скажу прямо — уже с той минуты, как я прознал, что этот рыцарь в разговоре с леди Бэртрадой сослался на ее сестру-императрицу, у меня зародилось подозрение: не тот ли это крестоносец Ги де Шампер, что объявлен личным врагом Генриха Боклерка и за голову которого назначена неслыханная награда.
