Теперь его взгляд устремился на Гиту. Она все еще пребывала в глубоком обмороке и не подавала признаков жизни. Я видел, что рыцарю хотелось бы оказать ей помощь, но в то же время он опасался потерять контроль над людьми Хорсы и самим Хорсой.
Все это было нам на руку — быстро светало. Вот-вот должен явиться церковный сторож, а следом и первые прихожане. Любой из них тотчас кликнет стражу, и этого мерзавца схватят.
Неожиданно Хорса попытался приблизиться к Гите, но твердый голос рыцаря удержал его на месте.
— Не лезь не в свое дело, нормандский пес! — огрызнулся посрамленный Хорса. — Ты опоздал, и эта женщина — моя жена. Мы обвенчаны!
— Нет!..
К моему удивлению, это выкрикнул брат Дэннис. Он стоял у алтаря, все еще машинально покачивая кадилом, и когда он поймал мой взгляд, по его лицу потекли слезы. Однако он повторил:
— Нет, обряд не был завершен! Я могу присягнуть в этом.
— Браво, брат! — воскликнул рыцарь. — Даже один честный монах делает честь этому оскверненному насилием храму. Впрочем, если невеста в обмороке, а жених держит в руках оба кольца, не требуются ордалии[83], чтобы доказать — дело не чисто.
Я свирепо взглянул на монаха.
— Ты черная овца в моей пастве, брат Дэннис. Отныне ты изгнан из обители.
Писарь смиренно кивнул и вновь залился слезами.
Тогда я пустился в увещания — мол, не следовало бы сэру Гаю вмешиваться в эту историю, и коль он надумает оставить нас всех в покое, я даже не стану сообщать о его появлении в наших краях, и он сможет ехать, куда пожелает.
Однако улыбка, с которой слушал мои речи рыцарь, очень мне не понравилась. Словно перед ним стоял бормочущий чепуху деревенский сумасшедший. И тем не менее я продолжал тянуть время:
— Не усугубляйте, сэр, свое и без того незавидное положение. Ибо всем нам ведомо, кто вы такой. Вы злодей и преступник, совершивший множество злодеяний против королевской власти, церкви и установленного порядка.
— Вы считаете, что во всем перечисленном повинен я один? Право, вы льстите мне, святой отец.
Каков наглец! Но в его руках арбалет, и пока наше положение не изменится в корне, я должен отвлекать его внимание.
Внезапно меня пронзила ужасная мысль. Время играло на руку не только нам — недаром крестоносец никуда не спешил и ничего не предпринимал сверх того, что уже сделал. Наверняка он примчался сюда, дав знать людям графа Норфолка о том, куда направляется. И когда с площади перед собором до нас донеслись голоса, стук копыт и бряцание оружия, оставалось только молить небо, чтобы это оказалась стража из Бэри.
Однако на этот раз святой Эдмунд остался глух к моим мольбам. Первым, кого я увидел под аркой соборных врат, оказался Эдгар Армстронг. За ним следовали Пенда и еще дюжина вооруженных людей.
Ступив под своды собора граф замер, осматриваясь. И тогда я, пытаясь скрыть испуг, возмущенно воскликнул — какое право он имеет врываться с вооруженными людьми под своды Божьего храма, и одновременно заметил, как леди Бэртрада попятилась, укрывшись за колонной.
Эдгар не заметил супругу. Его взгляд торопливо искал иную женщину — и наконец он увидел ее, бесчувственную, на ступенях у алтаря. Из груди графа вырвался крик, и он бросился к Гите. Опустившись на колени, он стал звать ее по имени и пытаться привести в чувство, но Гита не шевелилась, напоминая брошенную детьми тряпичную куклу.
Тогда граф Норфолк разъяренно оглядел столпившихся у алтаря.
— Что вам снова понадобилось от нее, негодяи! Разве недостаточно того, что ей уже пришлось вынести?
К нему шагнул крестоносец, уже опустивший свое страшное оружие. Он нащупал пульс на запястье Гиты и что-то негромко проговорил.
Его слова подействовали на Эдгара — он передал женщину своим людям и поднялся с колен. Взгляд его ощупывал нас одного за другим.
Я постарался взять себя в руки. В эту минуту граф Норфолк находился в моих владениях, он был незаконно вторгшимся сюда чужаком. К тому же в проеме соборных врат стали появляться встревоженные необычным шумом монахи, а за ними и монастырская стража. Сейчас они кликнут подмогу, и тогда уже я буду диктовать обнаглевшему саксу свои условия.
Но тут Эдгар заметил Хорсу.
— Ты?! Снова ты, Хорса? Сколько тебя ни пинают, ты, как злобный пес, готов напасть из любой подворотни.
— Ты сам пес! — огрызнулся тан. На его лице не было испуга — скорее ярость и разочарование. — Блудливый пес, растливший вверенную тебе девицу! Все чего я добивался — вернуть ей имя, честь и спасти от тебя, совратитель!
— Спасти? Ты едва не погубил Гиту! Взгляни на нее, нидеринг, взгляни — разве это похоже на спасение?
— Это ты нидеринг и к тому же презренный трус, поскольку избегаешь меня, не желая решить в честном поединке, кому достанется эта женщина.
Любопытно, как далеко зайдут в своей ненависти эти двое сыновей старого Свейна. Ба, да ведь они и не ведают, что находятся в родстве. Не воспользоваться ли этим? Самое время, ибо Эдгар уже схватился за меч, а Хорса вырвал у одного из своих людей здоровенную саксонскую секиру. Разумеется, было бы неплохо, если бы они и впрямь порешили друг друга прямо сейчас, но собору Святого Эдмунда на сегодня довольно бесчестия и святотатств.
Моих людей в храме становилось все больше, и это придало мне уверенности. Я решил вмешаться.
— Остановитесь! Вы находитесь под сводами Божьего храма. И если даже это вас не удержит, то прекратите ссору хотя бы потому, что не может быть поединка между кровными родственниками и сыновьями одного отца.
Похоже, для Эдгара это не было новостью — он просто со вздохом опустил меч. Хорса же затрясся всем телом, его лицо побагровело и вздулось, и он начал наступать н6а меня, потрясая секирой.
— Ложь! Ты лжешь, проклятый поп!
Хвала Создателю, меня успели прикрыть собой монастырские стражники. И я не смог отказать себе в удовольствии досадить сразу обоим саксам.
— Это чистейшая правда. Только угроза кровопролития в храме вынудила меня раскрыть вверенную мне на исповеди тайну Гунхильд из Фелинга. Знайте же все, что не тан Освин был отцом Хорсы, а Свейн Армстронг. Ты, Хорса, — незаконнорожденный брат Эдгара.
— Вранье! Ты порочишь память моей матери, негодяй! И если есть справедливость — гореть тебе в преисподней до скончания веков!
Он бросился на меня, но стражники навалились на него и распластали на полу, вырвав из рук тана секиру.
Это, Хорса, — за Тауэр Вейк, подумал я. Аббат Ансельм никогда ничего не забывает.
Сакс все еще рычал и рвался. Но Эдгару в этот миг уже было не до него, так как Гита наконец стала приходить в себя, и он склонился над нею. И она тотчас узнала его. Я видел, как ее еще слабая рука обвила плечи графа, она произнесла несколько слов, и бледная тень улыбки промелькнула на ее губах.
