— Сохранить хладнокровие в критической ситуации — сделать первый шаг к победе, — ободрил Водяного Коня Жан-Флорентин.
Гиб фыркнул снова, на сей раз обиженно. Рене промолчал, не отрывая взгляда от бурлящей грязи. Адмиралу приходилось иметь дело с самыми разными тварями, многие из которых по праву считались смертоносными, но раздразнить чудовище, пожравшее тела первых богов Тарры, было слишком даже для Арроя.
На кого похожа шевелящаяся в зыбуне тварь, Рене не представлял. Отчего-то казалось, что Могильщик — это огромная змея, серая и безглазая, но при этом отнюдь не слепая. Жан-Флорентин имел на сей счет собственное мнение, каковое и огласил, хотя его никто не спрашивал.
— Исходя из специфики своего предназначения, — убежденно объявил жаб, — Могильщик должен обладать всеми признаками, присущими животным, питающимся падалью.
Рене промолчал, Гиб, разумеется, тоже. Жан-Флорентин собрался было развить тему, но в песчаной каше мелькнуло что-то темное. Рене невольно сжал зубы — какой бы тварь ни оказалась, игра будет смертельно опасной. Еще несколько мгновений, и стало ясно: ужас, скрывавшийся в устье Агаи, вот-вот вырвется наружу.
Первой показалась плоская клиновидная голова с наростом-нашлепкой и черепашьим клювом, затем длинная голая шея, и Рене подумал, что на месте Светозарных он даже под страхом гибели не связался б с подобной гнусью.
Чудище бодро лезло на поверхность, расшвыривая во все стороны брызги грязи. Оно оказалось не столь уж и велико — чуть больше сурианского слона — и более всего напоминало уродливую голошеюю птицу без перьев, по недосмотру обзаведшуюся еще и обезьяньими лапами. Длинные голенастые ноги заканчивались четырехпалыми когтистыми ступнями, похожие на расплющенные тыквы нашлепки вдоль спины и длинный хвост тварь явно не украшали, но всего хуже были редкие каштановые волосики, сквозь которые просвечивала серая кожа. Чудовище ошалело вертело башкой, что было вполне естественно для существа, тысячелетиями не вылезавшего на поверхность. Судя по всему, монстра мало интересовали такие вещи, как звезды или море. Он хотел жрать, а рядом была пища, причем лакомая.
Тварь, принюхиваясь, повернула уродливую голову в сторону Рене, и тот увидел тусклые большие глаза. Сначала медленно, а затем все быстрее Могильщик засеменил к предполагаемой добыче. Гиб, оправившийся от первого испуга, приплясывал на месте, выказывая презрение к врагу, Рене же испытывал сильнейшее разочарование. Вряд ли этот драный страус представлял какую-то опасность. Рене знал, что Гиб разделается с ним одним копытом, да и сам эландец легко спалил бы Отвратита в том же черном огне, в котором сгорели стрелы «синяков». Вспомнились прекрасные строгие черты Всадников и призрака из топи. Неужели Светозарные, боги и покровители прекрасных эльфов, докатились до того, чтобы отдать тела создателей Тарры этой твари?!
Омерзение переполняло адмирала, омерзение и мучительная жалость к тем, кто был погублен тысячелетия назад, не получив даже посмертия. Гиба била дрожь — не от страха, от желания растоптать ковыляющую к ним изголодавшуюся нечисть. Рене, стиснув зубы, наблюдал за нелепыми и какими-то дергаными движениями Могильщика, но глаза маринера — это глаза маринера. Краем глаза адмирал заметил, что море словно бы пятится, обнажая серый песок, затонувший корявый пень, какие-то кости… Само присутствие Отвратита оскорбляло вольную стихию. Море словно бы превратилось в разумное, чувствующее существо, обуреваемое отвращением и яростью. Сейчас отвращение пересиливает, но вскоре перевесит ярость, и тогда…
— Гиб, — шепнул адмирал, — вперед!
Водяной Конь рванулся с места. Могильщик, увидев, что вожделенная пища убегает, большими прыжками припустился следом по обнаженному морскому дну, поблескивающему лужицами воды. Гиб мог легко оторваться от преследователя, а мог его уничтожить, но Рене заставлял коня бежать перед самым носом оголодавшего за века гада. Тот, кстати, оказался неплохим прыгуном. Будь на месте Водяного Коня даже эльфийский скакун, Могильщик его настиг бы. Об опасности Отвратит не думал, испытывать какие-то чувства, кроме голода, этому созданию было не дано. Длинными, вроде бы неуклюжими прыжками оно неслось за всадником и не могло догнать. Гиб всякий раз слегка прибавлял ходу, так и не сбившись с лучшей в этом мире иноходи на галоп, и клацающие челюсти хватали ветер в какой-то ладони от роскошного белого хвоста.
2
Прозрачная холодная росинка сорвалась с тонкой ветки и маленьким бриллиантом упала в подставленную ладонь. Нанниэль повернула руку, ловя каплей пробившийся сквозь ясную чистую зелень звездный луч. Весна в Убежище, куда более долгая, чем за пределами острова, всегда была томной и изысканной. Ничего яркого, излишне пестрого. Цветы, белые или нежных пастельных расцветок, изливали тонкий аромат. Мелодично звенели многочисленные ручьи и роднички, над которыми кружились прозрачные стрекозы, на покрытых причудливой резьбой стенах плясали солнечные зайчики. Все было как всегда. Как всегда…
Водяная Лилия медленно обошла темнеющий пруд. Светало. Серебристые ивы полоскали в черной воде зеленеющие ветви, мраморная девушка поправляла растрепавшиеся волосы, улыбаясь счастливо и просветленно. Она, Нанниэль, никогда так не улыбалась…
Каменная красавица будет вечно счастлива и вечно любима, но создавший ее ныне одет в цвета Осени. И повинна в этом Эанке, а если быть до конца честной, то они обе. Это она внушила гордой и страстной девочке несбыточную мечту о власти. Потому что хотела уберечь дочь от собственной судьбы. Любя одного, принадлежать другому, чужому и равнодушному, что может быть страшнее? Теперь они свободны друг от друга.
То, что Астен мертв, Водяная Лилия почувствовала сразу же: эльфийский свадебный обряд связывает двоих особыми узами, а про гибель Эанке ей поведала ее собственная кровь. Нанниэль не знала, как все произошло, но была уверена: отец и дочь уничтожили друг друга. Водяная Лилия ненавидела Астена и боялась Эанке, но с их смертью в душе возникла пустота, которую было не заполнить. Убитая любовь оставляет кровоточащую рану, убитая ненависть — разочарование, убитая повседневность — холод и одиночество.
Нанниэль давно считала себя одинокой, но настоящую цену самому страшному из всех произнесенных когда-либо слов узнала после гибели нелюбимого мужа и жестокой дочери. Когда же Эмзар увел всех, кто хотел и мог сражаться, женщина впала в какое-то забытье. День шел за днем. Лили дожди, падали листья, шумела метель, улыбались фиалки… Бледные завитки, проросшие на месте гибели Тины, вновь стали роскошным папоротником, который в самую короткую ночь в году одарит влюбленных жаркими, сводящими с ума цветами, а осиротевшая Нанниэль тенью бродила по Убежищу, никого и ничего не замечая. И вот теперь капля росы, упавшая с юной березы, словно бы разбудила ее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
