— Куда же мне податься? — задумчиво проговорил Шейн, уставившись на огни города. — Конечно, можно двинуть прямо в эту обитель греха, как в старые добрые времена. Там немерено симпатичных серых бумажек с приятным зеленым отливом, и скорому на руку человеку всегда есть чем заняться. Но…
Сигарета догорела до фильтра и погасла, испустив на прощание тонкую струйку дыма, незаметного в ночном воздухе. Шейн закурил новую.
— Но вот ведь какая штука… — продолжил он свои мысли вслух. Утоливший голод подросток внимательно вслушивался в слова полузнакомого языка. — Щедрая и добрая родина призвала много молодых и смелых мальчишек, напялив на них мундир и вручив «Спрингфилд».[367] Теперь война закончилась, мальчишки возвращаются домой. Это я уже достаточно пожил на свете и понимаю, что никто не ждет меня с распростертыми объятиями и мешком денег в придачу. А они — вряд ли… Много юнцов, которые обижены на весь мир, хотят все сразу и знают, как легко вынуть из человека душу… Они превратят Новый Свет в поле боя.[368] А я уже нахлебался войны.
Слабый порыв ветра сорвал с сигареты хлопья пепла, невесомые крошечные огоньки вспыхнули, как падающие звезды. Вспыхнули и погасли, влекомые вечерним бризом в сторону океана.
— Так что, наверное, старое доброе ремесло гангстера уже не для меня… Можно двинуть к брату, на север. Возьмут, куда денутся, с моим опытом и небольшой протекцией. Но брат — это та же армия, как ее ни назови, хоть «тайными операциями», хоть еще что-нибудь. Солдатская лямка всегда одинакова — сначала кормят, и ты радуешься жизни, а затем прилетает большая дура, и тебя хоронят за казенный счет, если соберут. К черту.
Он вновь умолк. Вечерняя прохлада прокралась под лохмотья маленького бродяги, тот завозился, словно закапываясь в них поглубже. Пауза затянулась, Шейн молча и задумчиво курил, хмуря брови.
— Не «Поттер», — неожиданно произнес он, отбрасывая докуренную сигарету. — Будешь Питером, как один неплохой и смелый парень. «Шнова» тоже не надо, Шейн — гораздо лучше.
Даймант строго посмотрел на мальчишку, тот ответил прямым взглядом блестящих умных глаз.
— Но чего-то не хватает… — засомневался Шейн. — А, придумал. Не Питер Шейн, а Питер Уильям Шейн, так солиднее, да и лейтенант был крут, глядишь, с его именем и тебе чего полезного передастся.
Даймант встал со скамьи, потянулся, пару раз подпрыгнул на месте, разминая мышцы ног.
— Обманешь или обворуешь — прирежу, — спокойно пообещал он спутнику.
Мальчишка спрыгнул вслед за ним, встал рядом с одним из мешков и замер в готовности.
— Неплохо, — снова одобрил Бриллиант. — Даром не ешь, порядок знаешь.
Он в сомнении покачал на ладони портсигар, прикидывая, не выкурить ли еще одну, но с видимым сожалением отложил. Бросил задумчивый, полный затаенной тоски взгляд в сторону расцвеченной набережной.
— Как сказал один умный человек, — проговорил Даймант, — в этой проклятой войне на свет родился новый мир. Черт его знает… Лично я не верю, что из этого может народиться что-нибудь путное и хорошее. Но жизнь действительно меняется, в этом лейтенант был прав. Пришел новый мир, пора искать себе в нем место. Возвращаться на тернистый путь непослушания закону неохота, да и опасно. Идти снова в армию — тем более. В лакеи или швейцары — я для этого уже слишком стар. Так что двинем на запад, к Дедуле и его ферме. Я хорошо копал могилы, а пахать — это почти то же самое.
Бриллиант подхватил мешок и закинул за спину. Новорожденный Питер Уильям Шейн взялся за второй.
— Надеюсь, — пробормотал себе под нос Даймант, — старик не вспомнит, что я стащил у него серебряный доллар, когда сбежал из дома. Пошли, дружище, дорога неблизкая.
Лена Летняя
Монстр
Глава 1
Мне часто снится этот сон.
Я снова прихожу на второе собеседование в Корпус Либертад. Я молода, амбициозна и слишком большого мнения о себе. Немного раздражена из-за того, что Корпус сам пригласил меня, неизвестно где раздобыв резюме, поскольку работу я на тот момент не искала, а теперь гоняет по собеседованиям. Сначала с кадровиком, теперь вот – со старшим следователем группы, в которую меня должны взять. Обещают еще одно – с директором направления. Вместе с тем я испытываю легкое возбуждение от перспективы стать частью одной из самых загадочных и могущественных организаций Дарконской Федерации.
Я сижу в скромной переговорной на троих, на столе передо мной стоит чашка кофе, заботливо поданная секретарем, а старший следователь опаздывает уже на десять минут. В абсолютной тишине я разглядываю скучные стены, гадая, стоит ли проявить характер и уйти, когда истекут пятнадцать минут – допустимое правилами приличия опоздание.
Во сне часть меня уже знает, что произойдет дальше. Эта часть ждет того момента, когда откроется дверь и моя жизнь разделится на «до» и «после».
«До» я была уверена, что любовь – это всего лишь гормоны. Я считала, что слабые коленки, дрожь внутри, затрудненное дыхание и неумение сформулировать мысль в присутствии объекта страсти – удел глупых куриц, не знающих себе цену. Я и само существование страсти ставила под сомнение, предполагая, что так люди оправдывают совершенные ошибки. Я никогда не теряла голову, подходя к кавалерам с трезвым расчетом, который приводил в уныние мою маму.
«После» я считала себя дурочкой, ничего не понимавшей раньше. Никогда не любившей. Наверное, так и получается, когда впервые влюбляешься в двадцать пять. Впервые испытываешь трепет, и восторг, и страх, и отчаяние. Впервые начинаешь сомневаться в себе и собственной привлекательности. Впервые теряешь голову, путаешь слова и забываешь, как дышать.
– Лионелла Донован, – тихо, но очень внятно читает с листа мой интервьюер. Ему уже хорошо за тридцать, у него очень красивые светло-серые глаза и абсолютно черные волосы, короткая стрижка, подтянутая фигура и военная выправка, благодаря которым форма старшего следователя сидит идеально. – Лионелла… Необычное имя.
В своем сне я раз за разом краснею, когда слышу это, как и было в реальности. Мне мое имя всегда нравилось, но в тот момент я испытала неловкость оттого, что оно у меня такое необычное. Я помню, как испугалась, что из-за него меня могут не взять. Я и так была слишком молода и не очень-то походила на аналитика, на должность которого меня собирались взять. Разве блондинки бывают аналитиками?
Во сне мой будущий шеф – Маркус Фрост – смотрит на меня и задает какие-то вопросы, но я их не слышу. В реальности я была слишком потрясена им, поэтому ничего не запомнила: ни о чем он спрашивал, ни что я отвечала, краснея и заикаясь как школьница.
Я силюсь предупредить об опасности, которая ему грозит, но не могу. Я не помню слов, не знаю, как это сказать и как объяснить. А он все что-то говорит и говорит, его тихий, вкрадчивый голос обволакивает меня. Маркус Фрост словно залезает мне под кожу, опутывает тонкой нитью паутины, навсегда замыкает на себя, чтобы я никогда не смогла посмотреть ни на кого другого. Так не бывает, скажете вы? Я тоже так думала.
В реальности мы проработали вместе около года. Я научилась не заикаться в его присутствии, стала приносить пользу и вскоре добилась того, что шеф начал ценить меня как профессионала. К сожалению, он совершенно не замечал меня как женщину.
Маркус был дружелюбным и приветливым, всегда демонстрировал готовность прийти на помощь подчиненным: выслушать их проблему, понять ее и решить или хотя бы объяснить, как решать. Он помнил все дни рождения и всегда находил несколько добрых слов, когда мы в них нуждались. Когда мы подводили его, он нас прощал, перед руководством всегда брал ответственность за наши ошибки на себя, а нас только просил больше так не делать. Все тем же тихим и спокойным голосом, который пробирался мне под кожу и вызывал волну мурашек каждый раз, когда я его слышала. Каждый из нас в такой момент был готов умереть на месте, только бы больше его не подвести. И мы не подводили. Скажете, таких начальников не бывает? Я тоже так думала.
