Как только весть о предполагаемом приезде Маркса на континент дошла до Германии, одна из ганноверских газет сообщила, что глава Интернационала собирается уехать с острова, чтобы подготовить восстание в Польше. Через Кугельмана Маркс вынужден был опровергнуть эту ложь там же, где ее распространили. Заявление Маркса было напечатано в «Газете для Северной Германии» в конце февраля.
Накануне отъезда Маркс выкупил из ломбарда свое пальто и часы. Помог и Энгельс, прислав необходимую сумму на поездку и для семьи.
Карл уезжал в особо приподнятом, отличном настроении. В эти весенние дни Интернационал торжествовал большую победу. Бастующим парижским рабочим бронзового производства с помощью вмешательства Международного Товарищества удалось получить существенную денежную поддержку от английских тред-юнионов. Узнав об этом, хозяева предприятий тотчас пошли на уступки. История эта, столь необычная, наделала много шуму во французской прессе и значительно подняла престиж Интернационала.
Морской переезд из Англии на континент оказался очень трудным, так как пароход попал в шторм. Маркс, однако, хорошо переносил качку и чувствовал себя превосходно среди немногих пассажиров, избежавших морской болезни. Добравшись до Гамбурга, он послал Энгельсу веселое шуточное письмо о своем путешествии.
«…Вид заболевших и слабеющих спутников отравил бы мне дальнейшее путешествие, если бы некоторое ядро не держалось стойко. То было «ядро» очень «смешанного» состава: немецкий капитан, очень похожий на тебя лицом, но малого роста; в нем было так же много твоего юмора и то же добродушно- фривольное подмигиванье глазами; лондонский скотопромышленник, настоящий Джон Буль; …немец из Техаса и — это главная персона — немец, который уже 15 лет разъезжает по восточной части Перу, в местности, лишь недавно зарегистрированной в географии, где, между прочим, еще исправно едят человеческое мясо. Это — сумасбродный, энергичный и веселый парень. Он имел при себе ценную коллекцию каменных топоров и т. п., которые заслуживали того, чтобы быть найденными в «пещерах». И — в виде приложения — одна дамская особа (все остальные дамы, больные морской болезнью, лежали в дамской каюте), старая кляча с беззубым ртом, великолепно, по-ганноверски, говорящая, дочь какого-то допотопного ганноверского министра, по фамилии фон Бер или что-то в этом роде; теперь она уже давно исправительница рода человеческого, пиэтистка, филантропка — друг рабочих; …В четверг вечером, когда буря наиболее неистовствовала, и все столы и стулья танцевали, мы кутили en petit comite[17], в то время, как старая кляча лежала на диване, откуда толчки парохода время от времени сбрасывали ее на пол, в середину каюты, очевидно, чтобы ее немного развлечь… Наш немецкий дикарь со смехом рассказывал о… свинствах дикарей… Образчик: его принимают в качестве гостя в индейской хижине, где как раз в этот день женщина разрешилась от бремени. Послед приготовляется в виде жаркого, и ему — это высшее выражение гостеприимства — дают его отведать!»
Энгельс немало хохотал, перечитывая письмо друга.
Повидав своего издателя и договорившись с ним о выпуске книги, Маркс отправился в Ганновер к Людвигу Кугельману.
Гинеколог Кугельман пользовался хорошей репутацией в Ганновере, имел изрядную практику и жил вполне зажиточно. Будучи студентом, Людвиг Кугельман, прочитав книги Маркса, написал ему восторженное письмо и получил ответ. Гордости и радости молодого человека не было предела. Между ним и лондонским изгнанником началась переписка, длившаяся несколько лет до их очного знакомства. Кугельман писал Марксу по условному адресу «А. Вильямсу», чтобы письма избегли цензуры. Он неоднократно приглашал Маркса к себе, но только в 1867 году желание его, наконец, сбылось.
Известие о приезде дорогого гостя вызвало в семье врача великое смятение и удовольствие. Молодая, миловидная жена Кугельмана, Гертруда, уроженка, как и Маркс, Рейнландии, страшилась показаться невежественной столь выдающемуся человеку. Ее восьмилетняя дочь Франциска, развитая не по летам, наблюдательная девочка, слышала, как Кугельман, успокаивая оробевшую мать, предсказывал, что никогда ни с одним человеком не будет она чувствовать себя так непринужденно и приятно, как в обществе Маркса. Так оно и случилось. Вместо ожидаемого чопорного и важного господина в гостиную вошел элегантно одетый, приветливо улыбающийся человек, который в течение нескольких минут показался всем, впервые его увидевшим, давно знакомым. Для каждого нашел он доброе слово. Госпоже Кугельман особенно понравился мягкий рейнский говор и раскатистый смех Маркса, улыбаясь, он щурил заметно близорукие глаза.
Маркс не мог не оценить сердечности и стремления всех членов семьи Кутельмана сделать его пребывание в их доме предельно приятным. Здоровье его улучшалось с каждым днем. Он позабыл на время о болезнях и радовался тому, что был на родной земле.
В свободные, обычно ранние часы, за чашкой кофе, приготовленным с особой старательностью и завидным уменьем госпожой Кугельман, которую за благовоспитанность и изящные манеры Маркс в шутку прозвал графиней, шли нескончаемые разговоры. Беседа всегда бывала очень занимательна. Маркс говорил совсем просто, никогда не впадая в поучительный тон. Беспощаден он был, лишь когда высмеивал всякую преувеличенную чувствительность и слащавость в ком бы то ни было. У него был подлинно абсолютный слух на каждую душевную фальшивую ноту, наигранность в поведении или словах. Тогда, саркастически улыбаясь, цитировал он стихи Гейне:
Раз барышня стоялаНад морем в поздний часИ горестно вздыхала,Что солнца луч погас.
Гертруда Кугельман интересовалась философией, и Маркс терпеливо, в самой доступной форме, объяснял ей, в чем особенности и различия взглядов Фихте и Шопенгауэра. Нередко приводил он примеры из Гегеля.
— Увы, — заметила как-то Гертруда, вздохнув, — я никак не могу понять учения этого великого немецкого философа.
Желая ее ободрить, Маркс, улыбнувшись, сказал полушутя:
— Пусть это вас не смущает. По словам самого
Гегеля, ни один из его учеников не понял его, кроме Розенкранца, да и тот понял неправильно.
С Людвигом Кугельманом Маркс очень скоро стал да короткую приятельскую ногу. Он прозвал преданного и открыто восхищавшегося им врача в шутку Венцелем и затем всегда так к нему и обращался. Прозвище это произошло вследствие смешного рассказа самого Кугельмана о его путешествии в Прагу. Там какой-то гид крайне наскучил врачу, повествуя о добром и злом Венцелях — двух чешских правителях. Один царь Венцель творил множество злодеяний» другой, с тем же именем, — немало добра. С тех лор, в зависимости от высказываний Кугельмана, Маркс называл его либо хорошим, либо нехорошим Веицелем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
