хищникам не удастся добраться до ее останков.
Мог-ур осыпал могилу тертой охрой и принялся совершать над ней ритуальные движения. Освятив землю, которой предстояло принять Изу, он направился к какому-то предмету, скрытому мягкой шкурой, и снял покров, обнажив тело умершей целительницы. Ее руки и ноги были согнуты и связаны красными веревками, так чтобы тело приняло позу ребенка в утробе матери. Шаман испросил у духов милости, потом опустился перед мертвой на колени и принялся натирать окоченевшую плоть смесью охры и жира пещерного медведя. Иза, свернувшаяся в позе неродившегося младенца, нагая, покрытая красной краской, отождествляемой с кровью, проливаемой при родах, должна была войти в иной мир тем же путем, каким вышла из него.
Никогда еще погребальный обряд не был так тяжел для Мог-ура. Он потерял не только сестру. Иза знала его, как никто другой. Он никогда не жаловался, но ей было известно, как велики его страдания. Она сочувствовала ему, она любила его мягкую, отзывчивую душу, восхищалась его величием, могуществом и волей. Она заботилась о нем, она умела облегчить его боль. Благодаря ей он познал семейные радости. И хотя теперь, натирая ее тело охрой, он впервые прикасался к нему, она воистину была его женщиной – преданной и самоотверженной подругой, которую судьба дарует не всякому мужчине. Но она ушла, оставив его в одиночестве.
Креб вернулся к своему очагу с посеревшим от усталости лицом. Эйла по-прежнему сидела около опустевшей постели Изы, устремив взгляд в пустоту. Но когда Креб принялся перебирать вещи умершей, она встрепенулась.
– Зачем ты их трогаешь? – спросила она, не желая расставаться ни с чем, что имело отношение к Изе.
– Ищу сосуды и чаши, в которых Иза готовила снадобья. Все, что помогало ей исцелять, надо похоронить с ней вместе. Духи этих вещей будут сопутствовать ей в ином мире.
– Давай я сама.
Отстранив Креба, Эйла собрала деревянные плошки и костяные чашки, в которых Иза отваривала и настаивала целебные травы, каменные ступки, в которых она растирала и измельчала коренья, сумку целительницы, сделанную из шкуры выдры, посуду, из которой Иза ела и пила. Все это она сложила на подстилку. Вещей, необходимых Изе при жизни, оказалось не так много.
– Изе помогали исцелять не чашки и миски! – с досадой произнесла Эйла.
Охваченная внезапной мыслью, она сорвалась с места и бросилась из пещеры. Креб проводил ее грустным взглядом.
Эйла переправилась через ручей и устремилась в луга, куда она так часто ходила вместе с Изой. Заметив заросли диких роз, она отломила несколько цветков, потом нарвала цветов тысячелистника, отвар которых облегчает боль и избавляет от лихорадки. Она носилась по лесам и лугам, собирая цветы и травы, которые использовала Иза, – чертополох, крестовник, дикие гиацинты.
Все эти растения Эйла часто приносила Изе, и та готовила из них чудодейственные снадобья. Но сейчас она отбирала лишь те, что были украшены яркими благоуханными цветами. Неудержимые слезы струились по ее лицу при воспоминании о том, как они с Изой вместе ходили за травами. Эйла набрала такую огромную охапку, что с трудом удерживала ее в руках. Вдруг она заметила неподалеку переплетенные ветви лесного хвоща, покрытые мелкими цветочками. Тут же в голову ей пришла удачная мысль, так что она даже улыбнулась сквозь слезы.
Вытащив из кармана накидки нож, Эйла срезала ветку, уселась на краю залитого мягким осенним солнцем луга и принялась оплетать ветку цветами, превращая ее в причудливый многокрасочный венок.
Люди клана, оторопев от изумления, наблюдали, как Эйла, войдя в пещеру со своей гирляндой, направилась прямо к могиле матери и положила цветы рядом с телом Изы.
– Они помогали Изе исцелять! – заявила она, словно вызывая всех остальных на спор.
Но Мог-ур одобрительно кивнул головой. «В самом деле, – думал он, – цветы – главные помощники Изы, она знала все их свойства, все их секреты. Конечно, она будет рада, если они последуют за ней в мир духов. Хотелось бы знать, растут ли цветы там».
Вслед за цветами в могилу опустили посуду и одежду Изы. Люди клана принялись засыпать углубление камнями, а Мог-ур тем временем совершал магические знаки, умоляя дух Великого Урсуса и дух Антилопы, покровителя Изы, проводить ее в иной мир.
– Подождите! – вмешалась вдруг Эйла. – Я кое-что забыла. – Она кинулась к очагу Креба, вытащила из своей сумки целительницы две половинки расколовшейся ритуальной чаши, поспешно вернулась и опустила их в могилу. – Наверное, Иза хочет взять ее с собой. Ее все равно нельзя больше использовать.
Мог-ур вновь кивнул в знак согласия. Эйла права: ритуальную чашу больше нельзя использовать. Никто, кроме него, даже не представляет, до какой степени Эйла права. И Мог-ур возобновил свои магические телодвижения. Когда последний камень был опущен, женщины клана сложили на вершине каменной пирамиды сухой хворост. На этом огне полагалось готовить еду для поминальной тризны. После этого ему не давали погаснуть в течение семи дней. Огонь должен был высушить мертвое тело, сделав из него мумию, и тем самым предотвратить разложение.
Костер вспыхнул, и Мог-ур жестами произнес погребальную речь, которой люди клана внимали, затаив дыхание. Он поведал духам, как в клане любили целительницу, избавлявшую от боли, побеждавшую недуги, которые были для людей окутаны тайной, как и сама смерть. Ритуальные жесты, которые использовал Мог-ур, были традиционны для погребального обряда, но необычный пыл, с которым он совершал их, неизбывная печаль, которой был полон его взор, говорили больше, чем магические знаки.
Глаза Эйлы оставались сухими. Она не отрываясь смотрела на пляшущие языки пламени, на плавные, полные невыразимой грации и красоты движения однорукого шамана и чувствовала, что души их вновь сливаются. Мог-ур словно вошел в нее и выразил ее скорбь, ее тоску и отчаяние. Но не только Эйла и Креб были едины в своем горе. Эбра первой испустила горестный вопль, ее примеру последовали другие женщины. Уба, прижимая к себе Дарка, пронзительно завыла. Растворившись в общем порыве, она обрела облегчение. Лишь Эйла хранила безмолвие – печаль ее была так глубока, что не находила выхода.
Она долго стояла недвижно, словно завороженная игрой пламени, и очнулась от небытия, лишь когда Эбра потрясла ее за плечи:
– Эйла, поешь. Это последняя трапеза, которую Иза разделит с нами.
Эйла взглянула на женщину вождя невидящими глазами, послушно взяла протянутую деревянную тарелку, положила в рот кусочек мяса, но, попытавшись проглотить его, едва не подавилась. Вдруг она резко вскочила и устремилась на открытый воздух. Оказавшись за пределами пещеры, Эйла понеслась прочь, продираясь сквозь заросли кустарника и спотыкаясь о
