камни. Она ослепла от рыданий, но ноги сами понесли ее знакомой тропой к маленькой пещере на горном лугу, убежищу, где она столько раз находила спасительный приют. Неожиданно, будто опомнившись, она повернула в другую сторону. С тех пор как она показала свое пристанище Брану, пещера словно перестала принадлежать ей. К тому же слишком много томительных воспоминаний было связано с теми днями, когда она скрывалась здесь вместе с новорожденным Дарком. Эйла вскарабкалась на вершину утеса, который защищал пещеру клана от студеных зимних вихрей и от пронзительных ветров осени.
Резкие порывы ветра едва не сбивали Эйлу с ног. Она опустилась на колени. Здесь, вдали от людей, наедине со своей тоской, она принялась заунывно причитать, покачиваясь в такт биениям своего раздираемого скорбью сердца. Креб, поспешивший из пещеры вслед за Эйлой, различил ее темный силуэт на фоне освещенных закатом облаков. Издалека до него доносились ее стенания. Старый шаман не мог понять, почему Эйла ищет одиночества, почему отказывается разделить свое горе с остальными. Печаль притупила присущую Кребу чуткость, и он не догадывался, что Эйлу терзает не только боль утраты.
Ее мучило ощущение собственной вины. Она упрекала себя в том, что оставила Изу и отправилась на Великое Сходбище. Она, целительница, покинула больную, нуждавшуюся в ее помощи, покинула женщину, заменившую ей мать. А когда помощь требовалась ей, Иза забывала о себе. Чтобы найти корень, сохранивший Эйле ребенка, она блуждала в горах под проливным дождем. Тогда она слегла, и это, без сомнения, приблизило ее конец. Эйла чувствовала, что виновата не только перед Изой, но и перед Кребом. С тех пор как она нечаянно проникла в тайное святилище там, на Сходбище, его что-то гложет. Помимо угрызений совести Эйлу мучила лихорадка. Она давно уже ничего не ела, а груди ее стали твердыми как камень. К тому же, как истинная целительница, она испытывала горечь, впервые в жизни не сумев совладать с недугом. Будь рядом Иза, она успокоила бы дочь, объяснив, что все людские ухищрения бессильны перед смертью. Но Иза ушла.
Сейчас Эйле, как никогда, нужен был сын. Он не только избавил бы ее от телесных страданий, облегчив переполненные груди. Заботы о ребенке отвлекли бы ее, вернули к жизни. Но когда Эйла вернулась в пещеру, Дарк крепко спал рядом с Убой. По просьбе Креба Ога снова накормила малыша. Эйла долго ворочалась на своей подстилке. Сон не шел к ней, но, поглощенная печалью, она не осознала, что причина тому лихорадка и боль.
Утром, когда Креб проснулся, Эйлы уже не было в пещере. Она снова отправилась на вершину утеса. Креб с тревогой смотрел на темнеющую в вышине фигурку. Но снизу он не мог различить, что Эйла больна.
– Может, мне сходить и привести ее? – спросил Бран, обеспокоенный поведением Эйлы не менее Креба.
– Не стоит. Она хочет побыть одна. Не будем ей мешать, – возразил Креб.
Однако, взглянув на вершину утеса некоторое время спустя, он не увидел Эйлы. Волнение его росло, и вечером, когда Эйла так и не вернулась, он попросил Брана поискать ее. Кребу пришлось горько пожалеть о том, что он отговорил Брана сходить за Эйлой раньше, – вождь вернулся с молодой женщиной на руках. Тоска, отчаяние, лихорадка совершили свое дело. Уба и Эбра вызвались ухаживать за целительницей клана. Эйла была в беспамятстве. Она то дрожала от озноба, то горела в жару и, стоило коснуться ее раздувшихся грудей, вскрикивала от боли.
– У нее пропадет молоко, – заявила Эбра. – Дарк ей уже не поможет. Молоко спеклось, ребенку его не высосать.
– Но Дарк еще слишком мал. Ему не обойтись без молока. Что с ним станет? Что станет с Эйлой? – в испуге спрашивала Уба.
Иза сумела бы помочь беде. Сумела бы это и сама Эйла, будь она в сознании. Даже Уба смутно припоминала – существуют притирки и отвары, способные все исправить. Но Уба была слишком молода и не решалась возражать Эбре, тем более женщина вождя говорила так уверенно. Вскоре жар спал, но молоко у Эйлы пропало. Она не могла больше кормить сына.
– Увечному выродку не место у моего очага, Ога! Твоим сыновьям не нужен такой брат!
Бруд в ярости потрясал кулаками. Ога съежилась у его ног.
– Но, Бруд, это всего лишь маленький ребенок. Ему необходимо молоко. Ага и Ика не могут выкормить Дарка. А у меня молока с избытком. У меня его всегда вдоволь. Если я откажусь кормить сына Эйлы, он умрет с голоду.
– Меня это не волнует. Пусть умирает. Его вообще не следовало оставлять в живых. Я сказал – у моего очага он жить не будет.
Ога вдруг перестала дрожать и пристально взглянула на своего мужчину. Она все еще не верила, что он действительно запретит ей кормить сына Эйлы. Конечно, он будет рвать и метать, но в конце концов уступит. Он не способен на бессмысленную жестокость. Все знают – он ненавидит мать Дарка. Но не будет же он настаивать, чтобы ребенка заморили голодом!
– Бруд, вспомни, Эйла спасла жизнь Брака. Неужели ты хочешь погубить ее сына?
– За то, что она спасла Брака, ее наградили сверх всякой меры. Ей подарили жизнь, хотя она совершила непростительное преступление. Ей даже позволили охотиться. Я ничем ей не обязан.
– Нет, ей не дарили жизнь, – возразила Ога. – Ее предали смертельному проклятию. Но она вернулась из мира духов, потому что так захотел ее покровитель.
– Если бы ее прокляли как следует, она бы не вернулась. И не произвела бы на свет этого ублюдка. Если ее покровитель так о ней печется, почему у нее пропало молоко? Каждый скажет – сын ее обречен на несчастья. Он лишился материнского молока – для ребенка не может быть большего несчастья. Он принесет несчастье к моему очагу. Я не допущу этого, Ога! Все, разговор окончен.
Ога отпрянула назад и смерила Бруда холодным взглядом.
– Нет, Бруд! – произнесла она. – Разговор не окончен.
Привычные робость и смирение внезапно слетели с Оги. Злобное выражение на лице Бруда сменилось недоуменным.
– Ты можешь запретить Дарку жить у твоего очага. Это твое право. Но ты не можешь запретить мне кормить его. Мое право – кормить своим молоком любого ребенка. Ни один мужчина не помешает мне. Эйла спасла жизнь моему сыну, и я не дам ее сыну умереть. Хочешь ты того или нет, но Дарк будет молочным братом моим сыновьям.
Бруд оцепенел от изумления. Ему и в голову не приходило, что его женщина
