ирренциевую плашку на медленно растущий штабель. «Две тысячи сто…»
Ипроновые пластины с висков были сдвинуты, сигма-излучение проникало в скафандр беспрепятственно. Сегодня оно вело себя как-то странно — вместо обволакивающих нитей Гедимин чувствовал слабое покалывание, как будто его осторожно тыкали очень тонкой иглой, изредка — двумя или тремя.
«Две тысячи двести…»
Он не успел прикрыть нишу в скафандре — излучение хлестнуло из-под брони, и сармат, выронив плашку, уже поднесённую к общей груде, прикрыл ладонью светящуюся прореху. Штабель ирренциевых брусков горел зелёным огнём — цепная реакция продолжалась, несмотря на исключённый из неё кусок металла. Закрыв нишу, Гедимин сжал в кулаке одну из лежащих плашек. Свет погас.
«Две тысячи двести⁈» — он ошалело мигнул, посмотрел на дозиметр, быстро перевёл взгляд на анализатор, — никакой ошибки не было. Реакция запустилась на отметке «две тысячи двести», и все её признаки были налицо — как и следовые количества германия в «засвеченных» плашках.
«Мать моя пробирка…» — сармат медленно разжал ладонь, возвращая кусок ирренция в общую груду. Всплеск излучения слизнул два уцелевших защитных экрана и дотянулся наконец до внешней стены, вызвав тревожный писк под потолком — сработали встроенные датчики омикрон-квантов.
«Ничего не понимаю,» — тяжело вздохнув, Гедимин собрал ирренций и пошёл к выходу, едва не забыв пройти дезактивацию. На его счастье, ворота просто не открылись, пока он не выстоял пять минут под текущим с потолка раствором меи.
— Что там? — Линкен, услышав звук открывающейся двери, развернулся к Гедимину, посмотрел ему в глаза и растерянно мигнул. — Не поранился?
Гедимин покачал головой и тяжело опустился в ближайшее кресло.
— Две тысячи двести, — глухо сказал он. — И быть мне мартышкой, если я хоть что-то понимаю.
Линкен хотел что-то спросить, но осёкся и молча взял его за руку, открывая экран смарта. Минуту спустя новые данные были выведены на экран телекомпа рядом со старыми. Двое сарматов, не мигая, смотрели на них.
— Что-то тут не того, — пробормотал Линкен. — Две семьсот тридцать, две двести, восемь восемьсот… Что из этого правда?
Гедимин ничего не ответил. Он пытался вспомнить, в какой момент пропало покалывание в висках — до лучевой вспышки или уже после.
— Хорошо, что я не атомщик, — угрюмо сказал Линкен, вставая с места и подходя к Гедимину вплотную. — Давай мне ирренций. Сам проверю.
— Осторожнее там, — вяло отозвался Гедимин, по кусочку перекладывая ирренций из «кармана» в «карман». Сейчас он опасался класть в одну нишу больше двух плашек.
— Ага, — буркнул Линкен. — Полем прикройся. Вдруг спасёт.
Через пятнадцать минут на двери дезактивационной камеры вспыхнули жёлтые светодиоды.
— Иди сюда, — приказал взрывник по громкой связи. — Сам на это посмотришь.
Войдя в зал испытаний, Гедимин первым делом обвёл Линкена внимательным взглядом с ног до головы. Скафандр был цел. Немного успокоившись, сармат встал рядом со взрывником и посмотрел на разрушенный штабель ирренция перед ним. Там лежало сорок пять плашек.
— Сработало на сорок шестой, — буркнул Линкен, сгребая ирренций в кучу. Его руки слегка дрожали. Гедимин мигнул.
— Уверен?
Он и сам уже видел, что реакции нет, хотя критическая масса превышена вдвое.
— Убери всё, — сказал он Линкену, опускаясь на пол и открывая экран дозиметра. — Попробуй ещё раз.
Что-то легонько притронулось к его вискам, скользнуло по коже век и пропало.
— Две тысячи, — размеренно проговорил Линкен, опуская очередную плашку на штабель. — Две тысячи сто…
Защитные экраны вспыхнули зелёным огнём, стремительно плавясь.
— Tza hasu, — пробормотал Гедимин, ошалело мигнув. — Tza ah— hasu…
Несколько секунд они сидели над погасшим ирренцием и смотрели друг на друга. Потом Линкен резко поднялся и махнул рукой в сторону двери.
— Собирай эти штуки. Я пойду напишу Константину. Пусть приходит. Здесь какая-то дурь. Мне это не нравится.
Гедимин думал, что опасливый Константин отсиживается в «Гекате» и до конечной станции конгломерата «Койольшауки» доберётся минут через сорок — но уже через две минуты он стоял на пороге и вертел головой, как будто высматривал следы недавнего взрыва.
— Что тут у вас? — настороженно спросил он, взглядом пересчитав пальцы на руках и ногах сарматов и облегчённо вздохнув.
— Смотри, — Линкен развернул голографический экран. Все показания приборов со всех вчерашних и сегодняшних испытаний выстроились в ряд. Константин пробежал их взглядом и изумлённо мигнул.
— Приборы врать не будут, — пробормотал он, оглядываясь на Гедимина и прикасаясь к шлему. — Опять сдвигал пластины?
Сармат запоздало потянулся к височным щиткам, но опомнился и опустил руку.
— Понятно, — ровным голосом произнёс Константин. — Две двести — твои?
— Две сто — наши совместные, — отозвался Линкен. — Вот как он это делает⁈
— Я ничего не… — вскинулся было Гедимин, но тычки под рёбра с двух сторон заставили его замолчать. Константин и Линкен переглянулись.
— Сейчас ничего не делайте, — сказал северянин. — В зоопарк сходите. А я свяжусь с Хольгером. Где-то мы это уже видели…
Гедимин мрачно смотрел на лежащую на ладони плашку ирренция, прикрытую на всякий случай защитным полем. «Все вещества как вещества. Только с этим вечно какой-то бред…»
06 июля 38 года. Луна, кратер Кеджори, научно-испытательная база «Койольшауки»
— Семь четыреста с закрытым шлемом, три девятьсот — с открытым, — сообщил Хольгер, выйдя из дезактивационного шлюза, и нервно хихикнул. — На меня реакция сильнее, чем на Линкена, и слабее, чем на Гедимина. Константин, ты попробовать не хочешь?
Северянин сердито фыркнул.
— Я хочу, чтобы прекратился бред, и началась нормальная работа, — угрюмо сказал он. — Больше ничего. У тебя есть научное объяснение всему этому?
Хольгер развёл руками.
— Ничего нового, Константин. Оно всё-таки живое.
Гедимин с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы.
—
