— Вы же знаете, мистер Тихий, зачем, — сказал он, угощая меня рюмочкой шерри. Он был невысокий, худой и лысый, как колено. — Этого нельзя сделать с Земли. Четыреста тысяч километров — почти трехсекундное запаздывание с управлением. Вы спуститесь по возможности низко. На полторы тысячи километров еще можно. Это нижний уровень Сферы Молчания.
— Не о том речь. Если мы заранее полагаем, что дистантник не продержится ни минуты, то его можно послать туда с микропами, которые зарегистрируют кончину.
— Мы это уже делали.
— И что?
— И ничего.
— А микропы?
— Показывали немного пыли.
— А нельзя ли вместо дистантника послать что-нибудь в более приличном панцире?
— Что вы называете приличным панцирем?
— Ну, допустим, шар, какие раньше применяли при зондировании океанских глубин. С соответствующими визирами, датчиками и так далее.
— Нечто подобное делали. Не совсем так, как вы говорите, но похоже.
— И что?
— И ничего.
— Что с ним случилось?
— Ничего. Лежит там и по сей час. Связь выдохлась.
— Почему?
— Этот вопрос обошелся нам в шестьдесят четыре тысячи долларов. Если б мы знали, незачем было вас беспокоить.
Такие разговоры в то время повторялись неоднократно. После окончания второй фазы тренировок мне дали передышку. Уже три месяца я жил на тщательно охраняемой территории базы и хотел хотя бы на один вечер вырваться с казарменного положения. Пошел к ответственному руководителю заслона (его называли «оэрзэ») за пропуском. Меня принял выцветший угрюмый человек в рубашке с короткими рукавами, выслушал, состроил сочувственную мину и сказал:
— Весьма сожалею, но выпустить не могу.
— Что? Почему?
— Таков приказ. Официально я больше ничего не знаю.
— А неофициально?
— Неофициально тоже. Вероятно, боятся за вас.
— На Луне — понятно. Но здесь?
— Здесь тем более.
— Значит ли это, что до вылета я не могу отсюда выйти?
— Увы, да.
— В таком случае, — сказал я очень тихо и вежливо, как всегда, когда меня распирает злость, — я не полечу никуда. Ни о чем подобном даже разговора не было. Я обязался подставить свою шею, но не сидеть в каталажке. Я собирался лететь по собственному желанию. Теперь его у меня нет. Силой засунете меня в ракету или что?
— Как вы могли подумать!
Я уперся и в конце концов пропуск получил. Хотел почувствовать себя обычным прохожим, погрузиться в толпу большого города, может, пойти в кино, а больше всего — пообедать в приличном ресторане, а не в буфете с типами, которые бесконечно обсасывали последние минуты Ийона Тихого в дистантнике, взрывающемся как фейерверк. Доктор Лопец отдал в мое распоряжение свой автомобиль, и я выехал с базы, когда уже смеркалось. На обочине шоссе фары высветили человека с поднятой рукой, стоявшего возле небольшого авто с включенными аварийными мигалками. Я остановился. Человек оказался молодой женщиной в белых брюках и свитере, блондинкой с вымазанным маслом лицом. Она предполагала, что у машины заклинило мотор. Действительно, запустить двигатель даже ручкой не удалось, и я предложил подбросить ее до города. Когда она брала из машины плащ, я заметил на сиденье рядом с водителем крупного мужчину. Он был неподвижен, словно деревянный. Я вгляделся получше.
— Мой дистантник, — пояснила она. — Сломался. Все у меня ломается. Везла в мастерскую.
Голос у нее был бархатистый, немного с хрипотцой, почти детский. Такой голос я уже когда-то слышал. Я был в этом уверен. Я открыл правую дверцу, чтобы посадить женщину и, прежде чем погасла лампочка над зеркальцем, увидел ее лицо вблизи. Я остолбенел, так она была похожа на Мэрилин Монро, кинозвезду прошлого столетия. То же лицо, то же как бы неосознанно наивное выражение губ и глаз. Она попросила остановиться у какого-нибудь ресторана, чтобы привести себя в порядок. Я притормозил, и мы поехали медленнее, минуя освещенные витрины.
— Сейчас будет небольшой итальянский ресторанчик, вполне приличный, — сказала она.
Действительно, вскоре стала видна неоновая надпись «Ristorante». Я спустился к стоянке. Мы вошли в слабо освещенный зал. На немногочисленных столиках горели свечи. Девушка прошла в туалет, а я постоял некоторое время в нерешительности, потом присел в закутке, отгороженном деревянными перегородками, отделявшими столики, охваченные с трех сторон деревянными скамейками. Было почти пусто. Как обычно, на фоне разноцветных бутылок бармен протирал фужеры, рядом вела в кухню маятниковая дверь, обитая полированной бронзой. В соседней нише сидел кто-то над тарелкой с остатками пищи и, наклонившись, писал что-то в блокноте. Девушка вернулась.
— Есть хочется, — сказала она. — Я стояла больше часа. Никто не хотел останавливаться. Съедим что-нибудь? Приглашаю.
— Хорошо, — ответил я.
Полный мужчина, сидевший к нам спиной, заглядывал в свой стакан. Между коленками он держал большой черный зонт. Явился кельнер, держа в руке поднос с грязными тарелками, принял заказ и, пнув маятниковую дверь, скрылся на кухне. Блондинка молчала. Вынула из кармана брюк смятую пачку сигарет, прикурила от свечи, подала мне, я кивком поблагодарил ее. Я пытался, не особо всматриваясь, определить, чем же она отличается от той. Ничем. Это было тем удивительней, что множество женщин пыталось сделать себя похожими на Мэрилин, но ни одной это не удалось. Монро была неповторима, хотя не отличалась ни особой, ни экзотичной красотой. О ней написано множество книг, но ни одна не уловила того сочетания ребячливости и женственности, которое отличало ее ото всех. Рассматривая ее снимки еще в Европе, я подумал однажды, а нельзя ли ее назвать девственной? Она была женщиной-девочкой, всегда как бы удивленная, веселая, как капризный ребенок, и скрывающая какое-то отчаяние или страх, как человек, которому некому поведать свою грустную тайну. Моя спутница глубоко затягивалась и выпускала дым струйкой к свече, коптившей между нами. Нет, это было не подобие, а идентичность. Я чувствовал, что, если начну слишком много размышлять, тут же навалятся всяческие подозрения, я ведь не слепой и меня немного удивило, почему, например, она носит сигареты в кармане: женщины никогда так не поступают. У нее же была сумочка, к тому же большая, туго набитая, которую она повесила на подлокотник. Кельнер принес блюда, забыл кьянти, извинился и выбежал из зала. Вино принес другой. Я отметил это, потому что в здешнем ресторане «работали под таверну» и кельнеры ходили, перепоясавшись большими салфетками, словно фартуками, до колен. Второй же кельнер держал свою салфетку на согнутой руке. Наполнив рюмки, он не отошел, а только отступил на шаг и встал за перегородкой. Я видел его потому, что он, словно в зеркале, отражался в бронзовой обивке маятниковой двери. Блондинка, сидевшая глубже, вероятно, не могла его видеть. Пицца была не ахти какая — слишком жесткое тесто. Мы ели молча. Отодвинув тарелку, она снова потянулась за сигаретой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
