– Будем надеяться, что это останется в книге.
– Да, может быть, между строк, – улыбается он.
– Я тут думал, зачем ты вообще согласился делать эту книгу – действительно ли в основном для того, чтобы заполнить календарь делами, которые могли бы отделять дни один от другого?
Многие журналисты сочли пресс-конференцию во время съемок «Меланхолии» в Швеции в июле 2010 года фарсом, потому что собственно о фильме на ней ничего сказано не было. Но Триер (на фотографии в компании Кифера Сазерленда, Кирстен Данст и Шарлотты Генсбур) утверждает, что пресс-конференцию созвали в первую очередь для того, чтобы спонсоры были довольны: «Я и так рассказал им конец, если бы я рассказал еще и детали, зачем вообще смотреть фильм».
– Уж по крайней мере, это не я придумал! – восклицает он. – Давай вначале об этом договоримся. Но в конечном счете, наверное, это пошло мне на пользу. Хотя я и наговорил немало недоброго о твоем присутствии, оно все-таки привносило в жизнь определенный автоматизм, который мне в тот момент был так нужен. Ну и потом… поскольку воодушевление, с которым я смотрю в будущее, довольно ограниченно, я не ожидаю, что через пять или десять лет, когда, может быть, придет время написать воспоминания, обо мне выйдет книга. Так что, если я должен когда-то напомнить о своем существовании, пусть это будет сейчас. Ровно перед тем, как я закрою за собой крышку гроба.
– Это потому что ты не рассчитываешь дожить до того времени?
– Ну или не рассчитываю, что потом у меня будут на это силы. Или что я буду кому-то интересен.
Я спрашиваю, собирается ли он продолжать снимать фильмы.
– Ну а что мне еще делать? И потом, плюсы этой профессии в том, что здесь ты можешь идти на запад до самой старости, хоть и запыхаешься под конец. Именно этим я и собираюсь заниматься.
Он поднимает взгляд.
– Слушай, может я схожу в туалет? – спрашивает он. – Я понимаю, что это наш последний день, но все-таки.
Я даю ему разрешение и отправляюсь в маленькую кухню, чтобы сделать зеленый чай.
Режиссер так проникся этой церемонией, что начал нести знание о ней в окружающий мир. Он успел, например, завербовать в ее приверженцы телеведущего Андерса Лунда Мадсена, а парой месяцев позже, на съемках «Меланхолии», к нашей маленькой секте присоединилась актриса Шарлотта Генсбур.
– Моя проблема еще и в том, что непонятно, кого, собственно, я хочу порадовать своими фильмами, – заговаривает он еще до того, как успевает снова усесться на диван. – Раз я снимаю лучше всех в мире, тогда логично, что только почти такие же талантливые люди, как я, могут получать от моих фильмов удовольствие.
– И получается, что это все равно какая-то педагогическая работа?
– Да. И чего тогда все это вообще стоит? Но то же самое относится и к газетам. И к книгам, если уж на то пошло. Они сгорают еще быстрее.
Он медленно подносит чашку ко рту дрожащими руками.
– М-м-м! Какой же вкусный чай, – говорит он и молчит немного, прежде чем добавить: – Ну вот, скажи спасибо, что я познакомил тебя с зеленым чаем.
Я поднимаю на него удивленный взгляд.
– То есть, я хотел сказать, с настоящим зеленым чаем. То, что ты раньше там заваривал, – это же ничто, если разобраться. Ни в какие сложности ты не вникал. Ты вон о низких дверях не слышал, о чем мы вообще говорим!
Я спрашиваю его, какую самую ужасную вещь он может сказать о себе.
– Маленький мужчина, – смеется он. – Во всех смыслах этого слова.
Следующие несколько секунд он сидит и размышляет, явно намереваясь продолжать игру.
– Самодовольный! – говорит он наконец. – Я все время поступаю так, как Грейс по отношению к жителям Догвилля, и думаю о себе: «Ай, ну ладно, вот это у него все-таки неплохо вышло. Какой-никакой похвалы он заслуживает». А так нельзя, я должен мерить его по своей мерке.
– А если бы тебе нужно было себя защитить?
– Да ладно, я еще обвинять не закончил, – говорит он и торжествующе добавляет после недолгих раздумий: – Неискренний!
– Ты первый из всех, с кем я разговаривал, кто употребляет по отношению к тебе это слово.
– Да, ну это потому, что я… Ну знаешь, как же это называется… Что можно сказать о священнике…
– Лицемеришь? – инстинктивно предполагаю я.
– Да! Лицемерю, – смеется он. – Потому что я действительно представляю себя очень важным. Когда люди считают, что я искренен, это только потому, что я хорошо умею обводить их вокруг пальца.
– То есть ты демонстративно искренен.
– Ну вроде… что вообще значит искренность? Может быть, я настолько плутоватый и хитрый, что люди верят, что я искренен. И это худшая неискренность.
– Вопрос тогда, собственно, только в том…
– Искренен ли я сейчас? – смеется он.
– Манипулируешь ли ты людьми, чтобы заставить их поверить, что ты искренен, или же твой скепсис по отношению к собственной искренности показывает, что даже столь высокая степень искренности для тебя недостаточна?
– Ну да, правда, она меня не устраивает. Что тоже идиотизм какой-то, потому что что́, черт побери, мы должны делать со всей этой проклятой искренностью? Откуда она берется? У меня самого, между прочим, была совершенно неискренняя мать.
– И почему козырем в игре обязательно должна быть искренность?
– Да, должна, и все. Если по большому счету, ты разве не этого ищешь? Искренности или честности. И почему, черт побери, это так важно? Искренность совершенно необязательно означает что-то хорошее. Только потому, что какой-то Глэдстоун Гусак ходит вокруг и утверждает, что он искренен, – смеется он. – Нам-то что до этого.
* * *
Ларс фон Триер неоднократно упоминал в ходе наших встреч, что для него важно быть хорошим человеком.
– Очень важно, – кивает он, когда я об этом упоминаю. – Хорошим не в религиозном понимании, просто я должен поступать так, как правильно по моим убеждениям. Очень романтично, правда? И да, я, бывает, убираю улиток с дороги, чтобы их никто не раздавил.
– В чем ты должен стать лучше, как тебе кажется?
– Я хотел бы лучше обращаться с близкими. Быть повнимательнее и повеселее с Бенте и детьми.
– Что вообще значит быть хорошим человеком?
– Значит пренебрегать своими собственными желаниями. Хотя бы иногда. Ради других.
– То есть в основе лежит бескорыстие?
– Да, по-моему, так.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
