Там, где лежал Альдо, цветов не было, только теплились, разгоняя мрак, семь лампад. Крутая лестница уводила вниз, в мерцающий желтый свет. На верхней площадке начиналась круговая галерея, куда выходили забранные решетками оконца, приходившиеся вровень с землей. Икон и статуй не имелось вовсе — при Олларах часовня служила чуть ли не складом, потом ее очистили от хлама и освятили заново. Сопровождавший Ричарда монах повторил это раз сорок.
Монах был худым, остроносым и равнодушным ко всему, кроме своего Создателя и кардинала. Сам Левий встречаться с герцогом Окделлом не пожелал. Ричард тоже не рвался преклонить колени перед недомерком в сутане, но обидно было. Не за себя — за Альдо, притащившего Левия с его мышатами в Талиг. Если б мориски и в самом деле разорили Агарис, было б только справедливо, но зло уничтожает зло только в сказках. Сюзерен мертв, а обязанный ему всем церковник сунул гроб в облупленный подвал и занялся собственными делишками. Марагонский бастард, выставивший эсператистов вон, — и тот удостоился со стороны кардинала большего внимания.
Окажись в часовне хоть какой-нибудь клирик, Дикон вряд ли бы сдержался, но упрекать было некого, и юноша просто запомнил, как запомнил отступничество послов и наглый взгляд сына Рудольфа.
Гроб стоял внизу, но что-то мешало отойти от двери и поставить ногу даже на первую ступеньку. Ричард замер на галерее, глядя то на уходящую вниз лестницу, то на иссиня-черные окна. Прохладная темнота пахла недавними курениями — монах не лгал, хотя бы одну службу в часовне все-таки отслужили. Отслужили и ушли. Зачем отдавать почести проигравшему или тому, кто кажется таковым? Ричард заставил себя оторваться от решетки и перейти на верхнюю площадку, где ноги снова прилипли к полу.
Матушка часто оставалась в надорском храме на ночь, а перед праздниками и в дни памяти отца брала с собой детей. В старой церкви было сразу холодно и душно, но страха Дикон не испытывал, а сейчас вдруг стало не по себе. Спускаться к гробу хотелось все меньше, и именно поэтому юноша почти сбежал по лестнице, растревожив не до конца зажившее плечо. Как ни странно, занывшие кости успокоили. Стало стыдно за детские страхи — впрочем, назвать Блора и кавалеристов Халлорана малолетками было затруднительно, а они боялись. Как и лошади.
Ричард глубоко вздохнул и вошел в светлый, образованный лампадами круг. Деревянный ящик, лишь изнутри выложенный свинцом, казался обычной мебелью вроде гардероба или комода. Он просто не мог иметь с сюзереном ничего общего. С веселым светловолосым сюзереном герцога Окделла, сперва протянувшим вассалу руку, а затем доверившим ему свои чаянья и тайны. Дикон положил ладонь на простую крышку и не почувствовал ничего, кроме прохлады, но что-то сказать было нужно.
— Здравствуй, Альдо, — поздоровался юноша, — я пришел. Извини, что не сразу.
Слова прозвучали нелепо и фальшиво. Ричард помнил, что говорил Ксаверий у гроба Лиандра, но выдумки не выдерживают столкновения с жизнью, потому-то Ворон и читал Дидериха так, словно смеялся. Теперь Дикон понимал почему. Пустая ненавистная жизнь, ненужные победы, ненависть, презрение, жалкий король, любовь к королеве, обладание ее телом, но не душой… Насколько это страшней выдуманных страстей, и насколько гибель последнего Ракана чудовищней смерти Лиандра!
Убитому императору явился всего лишь призрак матери, Альдо видел не призраков — старуха, казнь Айнсмеллера, синие глаза Удо, мертвецы Доры… Все они были наяву и предрекали беду. Сюзерен в нее не верил, но его ждали не победы и слава, а смерть и Ноха.
Аббатство стало последней неудачей Альдо — лежать в обители несуществующего бога и ждать, когда Алва и Ноймаринен решат, как быть с телом. Дикон не сомневался, что сюзерен предпочел бы лежать в Гальтаре, а нет, так в вольной варастийской степи или на данарской круче, чтобы в половодье было слышно, как стонет и ревет великая река. Только одинокую могилу могут осквернить хоть кэналлийцы, хоть ноймары, хоть разгулявшаяся чернь, разве что добиться права на охрану…
— Я верну тебя домой, — снова вслух пообещал Дикон. — Новый Круг принадлежит Ветру. Карл Борраска узнает правду и о себе, и о тебе. Он сделает то, чего не сумел ты, и в новой Талигойе, в великой Талигойе, вспомнят добром и тебя.
Пусть сюзерена здесь нет. Пусть его нет нигде, но мы живы, пока живы наши дела и наша память. Золотой Анаксии быть! Неважно, что Робер превращается в какого-то купца, а Придды верны фамильной подлости, это не повод опускать руки. Теперь, когда нет ни Альдо, ни Борнов, с Савиньяками опять можно разговаривать. Арно больше любит Эмиля, пусть узнает, кому по праву принадлежит титул. Нельзя забывать и о брате Катари, что бы тот ни натворил в юности. Похоже, Жермон Ариго — смелый человек, и он еще не стар для женитьбы, а жениться ему придется хотя бы для продолжения рода.
Если наследники Ариго будут расти вместе с коронованным кузеном, они станут истинными эориями дома Молний. Труднее всего с домом Волн. Фок Варзов безнадежно стар, как и эр Август… Остаются братья Придда, но эта семья насквозь ядовита, а Борны никогда не примирятся с Савиньяками, и потом их права слишком неочевидны.
— Дон! — раздалось сверху. — Дон! Донн! Дон-н-н!..
Странный звук. Дальний, холодный и… знакомый! Святой Алан, так бьет колокол Лаик, созывая к ночному бдению монахов, рыцарей, нищих. Дикон провел рукой по лицу, пытаясь понять, спит он или нет. Незримый колокол продолжал звонить. Мерно. Глухо. Тревожно.
В самой часовне стояла тишина, разве что лампады загорелись чуть ярче. Никто не появлялся из ниоткуда, чтобы уйти в никуда, а звон… Блор про него говорил. Скорее всего, в нем нет ничего загадочного. Эсператисты отыскали замурованный колокол и бьют в него, пугая солдат и горожан. Водись в Нохе призраки, их бы видели и раньше, но про монахов Лаик знают все, а здесь болтался только Валтазар, да и тот исчез.
— Дон!.. Донн!.. Дон-н-н-н…
Звон не отдалялся и не приближался. Он не грозил, не звал, даже не жаловался, он просто был. Словно где-то поблизости редкими толчками билось огромное холодное сердце.
— Дон!.. Донн!.. Дон-н-н-н…
В глаза ударил лунный свет, и Ричард понял, что вышел из часовни и стоит напротив коронационного храма. Темная терраса напоминала о казни Айнсмеллера и тщетных мольбах Катари…
Влажно блеснули мокрые камни, отражая десятки огоньков. Наискосок через площадь, отрезая Ричарда от монахов, солдат, всего мира, тянулась бесконечная процессия. Монахи в эсператистских хламидах чинно шествовали по двое в ряд, сжимая в руках зеленые свечи. Дул сильный порывистый ветер, но призрачные огоньки горели ровно, и бил, бил, бил призрачный колокол.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
