Бургомистру было около пятидесяти лет; его нельзя было назвать ни толстым, ни худощавым, ни высоким, ни приземистым, ни молодым, ни старым, ни румяным, ни бледным, ни веселым, ни печальным, ни благодушным, ни желчным, ни энергичным, ни слабохарактерным, ни гордым, ни смиренным, ни добрым, ни злым, ни щедрым, ни скупым, ни храбрым, ни трусливым - никаких крайностей, умеренность во всем. Но физиономист, глядя на его замедленные движения, на слегка отвисшую нижнюю челюсть, неподвижные веки, гладкий, как медная пластинка, лоб и несколько дряблые мускулы, без труда определил бы, что бургомистр Ван-Трикасс - олицетворение флегмы. Ни разу в жизни гнев и другие страсти не заставляли бурно биться его сердце, на щеках у него никогда не выступали красные пятна; его зрачки никогда не суживались от гнева, хотя бы мимолетного. Он всегда был хорошо одет, платье на нем было ни слишком узкое, ни чересчур просторное, и ему никогда не удавалось износить своей одежды. Он ходил в тяжелых башмаках с тупыми носками, тройной подошвой и серебряными пряжками, и эта обувь своей прочностью приводила в отчаяние его сапожника. Носил он широкополую шляпу фасона той эпохи, когда Фландрия окончательно отделилась от Голландии, - следовательно, этому почтенному головному убору было около сорока лет. Но это и не удивительно. Известно, что и тело, и душа, и платье быстро изнашиваются, когда человека обуревают страсти, а наш достойный бургомистр, апатичный, невозмутимый, равнодушный, не знал страстей. Он решительно ничего не изнашивал, не изнашивался и сам, и именно потому был вполне подходящим человеком для управления городом Кикандоном и его невозмутимыми обитателями.
Действительно, город был не менее спокоен, чем дом Ван-Трикасса. Именно в этом мирном обиталище бургомистр рассчитывал достигнуть самых преклонных лет и пережить свою добрую супругу Бригитту Ван-Трикасс, которой и в могиле не суждено было вкушать более глубокий покой, чем тот, каким она наслаждалась на земле вот уже шестьдесят лет.
Это требует кое-каких пояснений.
Семейство Ван-Трикасс с полным правом могло бы именоваться «семейством Жанно». И вот почему.
Нож этого господина столь же знаменит, как и его хозяин, и этот предмет можно назвать вечным, так как он постоянно восстанавливается: когда износится ручка, ее заменяют новой, точно так же поступают и с лезвием. Подобная же процедура с незапамятных времен имела место в семействе Ван-Трикассов, и сама природа, казалось, принимала в этом благосклонное участие. Начиная с 1340 года каждый Ван-Трикасс, овдовев, вступал в брак с девицей из рода Ван-Трикасс моложе себя; последняя, овдовев, в свою очередь выходила вторично замуж за одного из Ван-Трикассов моложе себя, который, овдовев... и т. д. без конца. Каждый из них умирал в положенный ему срок с точностью часового механизма. Достойная госпожа Ван-Трикасс была уже за вторым мужем и, как особа добропорядочная, должна была переселиться в лучший мир раньше своего супруга, который был на десять лет моложе ее, и освободить место новой Ван-Трикасс. На это достопочтенный бургомистр безусловно рассчитывал, ибо вовсе не желал нарушать семейные традиции.
Таков был этот дом, мирный и молчаливый, где двери и полы не скрипели, стекла не дребезжали, замки не щелкали, мебель не издавала треска, флюгера вращались беззвучно, а обитатели производили не больше шума, чем тени. Бог молчания Гарпократ наверное избрал бы эту обитель для храма Безмолвия.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой комиссар Пассоф появляется столь же шумно, сколь и неожиданно
Выше приведенный любопытный разговор советника с бургомистром начался без четверти три пополудни. Было три часа сорок пять минут, когда Ван-Трикасс закурил свою внушительную трубку, вмещавшую четверть фунта табаку, а выкурил он ее только без двадцати пяти шесть.
За это время собеседники не обменялись ни единым словом.
Около шести часов советник, всегда изъяснявшийся обиняками или многозначительными намеками, начал снова:
- Итак, мы принимаем решение…
- Ничего не решать, - отвечал бургомистр.
- Я думаю, что вы в конце концов правы, Ван-Трикасс.
- Я тоже так думаю, Никлосс. Мы примем решение относительно гражданского комиссара, когда поосновательнее разберемся в этом вопросе... Ведь над нами не каплет...
- Отнюдь, - ответил Никлосс, развертывая носовой платок, которым он обошелся на редкость благопристойно.
Снова наступило молчание, продолжавшееся добрый час. Ничто не нарушало тишины, даже появление домашнего пса, доброго старого Ленто, не менее флегматичного, чем его хозяин, который из вежливости навестил гостиную. Достойный пес! Высокий образец для всего собачьего рода! Он двигался совершенно бесшумно, как если бы был сделан из папье-маше и катился на колесиках.
Около восьми часов вечера, когда Лотхен внесла старинную лампу с матовым стеклом, бургомистр сказал советнику:
- У нас больше нет важных дел, требующих обсуждения, Никлосс?
- Нет, Ван-Трикасс, насколько мне известно, таковых не имеется.
- Но разве мне не говорили, - сказал бургомистр, - что башня Ауденаардских ворот грозит рухнуть?
- Так оно и есть, - ответил советник, - и я, право, не удивлюсь, если она в один прекрасный день кого-нибудь раздавит.
- О! - промолвил бургомистр. - Я надеюсь, что мы успеем во-время принять решение относительно башни, и такого несчастия не произойдет.
- Я тоже надеюсь, Ван-Трикасс.
- Есть и более спешные вопросы.
- Несомненно, - отвечал советник, - например, вопрос о складе кожи.
- А он все еще горит? - спросил бургомистр.
- Горит, вот уже три недели.
- Разве мы не решили на совете, что следует оставить его гореть?
- Да, Ван-Трикасс, по вашему предложению.
- Разве это не самый простой и верный способ справиться с пожаром?
- Без сомнения.
- Ну, хорошо, подождем. Это все?
- Все, - ответил советник, потирая себе лоб, словно стараясь припомнить какое-то важное дело.
- А вам известно, - продолжал бургомистр, - что прорвана плотина и кварталу святого Иакова угрожает наводнение?
- Как же, - отвечал советник. - Какая досада, что плотина не была прорвана выше кожевенного склада! Тогда вода, конечно, залила бы пожар, и это избавило бы нас от всяких хлопот.
- Что поделаешь, Никлосс, - отвечал достойный бургомистр. - Несчастные случаи не подчинены законам логики. Между ними нет никакой связи, и мы не можем воспользоваться одним из них, чтобы устранить другой.
Это глубокомысленное замечание Ван-Трикасса лишь через несколько минут дошло до его собеседника и друга и было им оценено.
- Так-с, - заговорил опять советник Никлосс. - Мы с вами сегодня даже не затронули основного вопроса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
