первом месте.
— Теперь понятно, почему Прасковья и компания заявились с красными пропусками. — Сменила тему Сычкова.
— И почему?
— Потому что пластик изначально именно красный. Цвет меняется только по желанию Яги. А поскольку она мертва, старой ведьме пришлось довольствоваться тем, что есть.
— И ты говоришь, что она хорошо относилась к детям, и вообще, до Катастрофы была чуть ли не душкой? Может, притворялась?
— Столько лет? Мне кажется, мы чего-то не знаем о причинах такого поведения.
— Да ладно, Марина Викторовна. Она девушек убивала ради молодости.
— И? Я тоже, знаешь ли, кое-что не слишком хорошее делала. Колдовство — занятие неоднозначное. — Отчего-то женщина бросилась на защиту бывшей директрисы.
Шевченко закурил, выпустил дым в небо и задумчиво сказал:
— Был у меня друг. Ещё в те, нормальные времена. Настоящий человек, ради друзей был готов на всё — посреди ночи перетащить мебель, одолжить денег и не напоминать об этом, помочь с девушкой познакомиться, на дискотеку сходить… Мы студентами тогда были. Весёлый, приятный, начитанный. С детства с ним, как братья. А случилось всё вот это, вылезло такое гнильё, что до сих пор оторопь берёт. У нас в первые годы что-то вроде гражданской войны было. Он примкнул к уродам, которые считали, что лучшее социальное устройство — тоталитарный режим плюс рабовладельческий строй. С таким энтузиазмом несогласных расстреливал… Три «жены» завёл. Они у него в подвале сидели. На цепи.
— И?
— Я его убил. — Равнодушно пожал плечами Игнат. — Пойми, Викторовна. Если жизнь спокойная и безопасная, если все базовые потребности удовлетворены, человек до самой смерти останется милым, добрым и порядочным. Он сам знать не будет, что у него в душе. Но в экстремальной ситуации суть выплывает на поверхность. Столько дряни развелось. Откуда она взялась? Это всё те же замечательные люди, что окружали нас в Старую Эпоху. Так что не сравнивай себя с этой Прасковьей. Ты живёшь ради других. А она — я уверен — ради себя. Как бы она себя не вела и что бы ни говорила, она вселялась в красивых девочек ради упругой задницы.
— Спасибо. — Тихо сказала Марина. — Ты не представляешь, как мне важно такое слышать. Когда знаешь человека с малых лет, когда восхищаешься им, слушаешь на уроках, открыв рот, очень сложно потом принять другую реальность.
— Чуешь? — Встрепенулся ведьмак. — Мои подопечные обед варят. Перекусим?
— Ты, если хочешь, останься. Я не могу время терять, надо изловить Чуму как можно скорей, а у нас, наконец, зацепки есть. Но поздороваться подойду.
— Ну, нет. Взялся помогать, значит, помогу. У вас поем.
Перед воротами в небольшом палаточном лагере полыхал костёр. Над ним висело ведро, в котором побулькивало что-то ароматное. Молодая пышная девушка, мешавшая половником варево, испугано заголосила, едва увидела чародеев:
— Тату, тату, чужаки йдуть!
Люди, расслаблено сидевшие на складных стульчиках, повскакивали, торопливо выхватывая оружие. Марина краем глаза отметила, что огнестрельного не было ни у кого — лишь топоры, бейсбольные биты и охотничьи ножи. Из самой большой палатки торопливо выбрался крепкий мужичок, сжимавший в руках арбалет.
— Дура. Це ж Гнат і Марина Вікторівна! — Михалыч опустил оружие. — А якби ми їх підстрелили? Скоріше б тебе заміж сплавити!
У девушки задрожал подбородок. В карих бархатных глазах засверкали слёзы.
— Тише, Михалыч. Что ты на дивчину наехал? А если бы и вправду, враги? Лучше перебдеть, чем недобдеть!
Мужчина горестно махнул рукой и решил не продолжать разговор о дочери. Житомирцы, успокоившись, опять расселись. Марина ощущала несколько общих эмоций. Главной оказалась настороженность, хотя все эти люди знали её несколько лет. К настороженности примешивались любопытство и искреннее волнение, которые явно относились к Приречью. Вот только что это было — сочувствие или переживания по поводу сорвавшейся ярмарки, ведьма понять не смогла.
— Марина Вікторівна, ми можемо чимось допомогти? — Серьёзно спросил Михалыч. — У нас тут ліки. Хотіли на обмін, але раз у вас така біда, готові даром віддати.
Некоторые караванщики недовольно скривились, но промолчали. Впрочем, большинство молчаливо поддержали главного.
Марина улыбнулась:
— Спасибо, но не надо. Лекарства в нашей ситуации бесполезны. Впрочем… У вас обезболивающее есть?
— Чого немаемо, того немаемо. — Развёл руки командир каравана.
— Значит, и говорить не о чем. Я очень надеюсь, что к завтрашнему утру ситуация стабилизируется. Может, даже раньше. Тогда мы вас впустим. Конечно, ярмарки не будет — не до развлечений сейчас. Почти все потеряли кого-то из родных. Но поторгуемся, обменяемся обязательно. И нам, и вам нужно жить.
Люди заулыбались.
— А где Дима? — Вмешался в разговор Шевченко.
— Да вон он, играет. — Махнул рукой один из караванщиков.
Дима Павлюк сидел у одной из палаток и плёл затейливую косичку из травинок. Игната и Марину он даже не заметил.
— Ладно, мы пойдём, Михалыч. Времени нет.
— Удачі, чарівники. Артему Івановичу привіт передайте!
* * *
Я ничего не чувствую. — Разочарованно открыла глаза Сычкова. — А ты?
— И я. Сколько ты говоришь, лет, этой твоей Параскеве?
— Точно не знаю. Триста-четыреста.
— И все эти годы она занималась волшбой? Тогда в нашей беспомощности ничего удивительного нет.
Марина в ответ просто кивнула и пошла в караулку. Она придумала, что делать дальше.
Было непривычно тихо. Хоть в последние годы странники появлялись редко, охрана всё равно не покидала пост семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. График дежурств, любовно составленный Семашко, охватывал всё мужское население от четырнадцати до шестидесяти пяти лет. Каждый приреченец успел постоять здесь в дозоре, да не один раз. Но в связи с эпидемией контроль «точки выхода» ушёл на второй план. Даже вольер пустовал — сердобольная Елена Буслова забрала псов на гостевой хутор.
Набрав трёхзначный номер, Сычкова дождалась ответа и торопливо сказала в трубку:
— Данила, ты? Это Марина Викторовна. Позови целительницу, срочно. И Буревича. А где он? Ясно. Нет-нет, ничего передавать не надо. А впрочем… Передай Буревичу или воеводе, чтобы всех, кто участвует в облаве, отозвали назад. Пусть люди передохну́т пару часов. Так надо. Где там Софья?
Пришлось подождать несколько минут, пока в трубке послышался усталый голос Кривицкой.
— Хромушка, слушай внимательно. Сейчас ты пойдёшь на второй этаж, там, в комнате для совещаний, в углу за шкафом стоит метла. Да, моя. Садись и лети сюда, на пропускной пункт. Что значит, боишься? Ничего страшного и мудрёного в этом нет. Просто даёшь мысленный приказ и вперёд. Не сбросит. Мы же учили — привязанностью к владельцу обладают лишь мётлы из натуральных материалов. А моё помело — пластик да силикон. Абсолютно бездушная ведь, ей всё равно, кого возить. Возьми
