на разумной середине, чтобы к органам безопасности, спецслужбам относились, как они того заслуживают. Не перехваливали их, не делали так, чтобы они контролировали всё и вся, но в то же время не унижали и не оскорбляли. А тогда раздавались призывы покончить, растоптать. Вы даже не представляете, кто назывался в качестве возможного директора СВР. Например, в числе претендентов значилась депутат Старовойтова. Причем вполне реально. Но где несчастная Старовойтова, и где и как далеко от нее внешняя разведка. (От себя замечу, что одно время кандидатура Старовойтовой рассматривалась на должность министра обороны. Трезвые головы объясняли: она в этом деле ничего не смыслит. В ответ получали: как вы не понимаете, зато будет у нас первой женщиной на таком посту. На Западе понравится. — Н. Д.) А мне звонили очень известные журналисты и говорили: Юра, кирдык твоему Примакову, все уже, указ подписан. Постоянно шло и постоянно нагнеталось такое давление, что вашего погонят, разведку к кому-то присоединят, вас расформируют, Примаков не жилец, это уже вопрос решенный. В этой обстановке мы жили и работали где-то год-два.
Назывались в качестве сменщика и многие другие. Был такой, если память мне не изменяет (нет, не изменила. — Н. Д.), Аржанников, депутат от Петербурга, который задался целью проникнуть в архивы, огласить имена агентов разведки. Понимаете, какая это могла бы быть катастрофа для разведки, в которой настоящие имена агентов никогда не произносятся. Если их знают, то два-три человека, с ними непосредственно работающие, и даже высшему начальству о них докладывают с использованием псевдонимов.
Бывали вообще случаи парадоксальные. Ко мне пришли кинематографисты, показывают указ, подписанный Ельциным, — предоставить съемочной группе доступ в архивы разведки. Я звоню Примакову: Евгений Максимович, у меня человек сидит с ельцинским указом. Мне Примаков сказал: пошлите его, мало ли что Ельцин подписывал.
Мы тогда отбивались от всех этих атак. И волею судеб я оказался на их острие. Пресс-бюро было все-таки открытое учреждение, многие тогда, англичане особенно, поражались: как это Пресс-бюро СВР? Что, к вам можно зайти? Ко мне постоянно приходили британские журналисты. Писали потом материалы: неужели и мы, англичане, когда-нибудь доживем до того, что можно будем прийти в английскую разведку, поговорить с генералами?
Бывший начальник нелегального управления Вадим Алексеевич Кирпиченко сыграл свою позитивную роль, когда Примаков перевел его, уже очень пожилого человека, советником в наше Пресс-бюро. В свое время он и его жена учили Примакова арабскому языку, они были близкими друзьями, общались на «ты». Кирпиченко всегда честно обо всем Примакову говорил.
И когда Примаков приехал к нам в Пресс-бюро, и мы узнали от Евгения Максимовича, что ему сделали предложение стать премьер-министром, а он колебался и только на второй день дал согласие, Кирпиченко сказал: «Женя, ты сошел с ума. Ты куда? Они тебя вообще оттуда пинком под зад вытолкнут. Через месяц». И оказался в чем-то прав. Такой был мудрец.
О личном
Можно ли говорить о сугубо внутренних ощущениях, вспоминая о политическом деятеле международного масштаба? По крайней мере попробую.
Никогда и в голову не приходило напомнить Евгению Максимовичу о встречах в конце 1950-х. Было бы неловко, да и, пишу откровенно, отношения с руководителем Службы внешней разведки были у меня на сугубо рабочем уровне — журналист — директор, и эту грань мы никогда, ни разу не переходили.
И все же, как это ни странно, был я допущен «близко к телу». Несмотря на определенные надежды на планетарное сближение, улучшение отношений, углубление всеобщего взаимопонимания и т. д. и т. п. (Боже, прости детям твоим глубочайшую наивность!), чего только в то время, впрочем, точно так же как и сейчас, в мире не происходило.
Если сугубо о делах Ясенева, то был арестован один из лучших агентов нашей разведки американец Олдрич Эймс. Окончательно предал родину лишенный званий и наград экс-генерал разведки Олег Калугин, а еще несколько изменников рангом поменьше попросили убежища в разных странах, с неизменным успехом выдавая себя там за противников разгромленного здесь коммунистического режима. В эти же годы открывались, во многом благодаря Евгению Примакову, закрытые главы из золотой истории советской разведки, в первую очередь атомной. Как раз тогда нескольким самым достойным атомным разведчикам было присвоено, догадайтесь, с чьей подачи, — конечно, Примакова — звание Героев России.
Обычно, не так часто, как хотелось бы людям нашей любопытствующей профессии, но, к зависти издателей других газет, довольно часто, в Ясенево мы отправлялись с журналисткой Еленой Александровной Овчаренко, знавшей Примакова лучше меня. К беседам готовились тщательно. Составляли вопросы, редактировали их, фильтровали, снова что-то добавляли и отсеивали. Пусть мы не принадлежали к разведке. Но, прошу извинить за совсем, еще раз прошу поверить, не нескромность, а откровение, если хотите, констатацию, занимались мы с Леной этой темой исключительно серьезно. Никаких секретов нам никто выдавать не собирался, в носителей государственной тайны мы не превращались. Однако ход международных событий и определенную роль в нем внешней разведки понимали твердо.
Уж не знаю, заглядывал ли сам директор при его огромной занятости в заранее присылаемые вопросы. Мы старались, чтобы нас не слишком заносило, и все же иногда Коба (Юрий Кобаладзе) и Татьяна Самолис нас деликатно, в основном в не до конца ясных для непрофессионала подробностях, поправляли. Иногда подсказывали некоторые возможные направления беседы. Несколько раз мы с коллегой по перу Овчаренко понимали, что заходим слишком далеко, за дозволенную черту. Кстати, должен обязательно заметить, что та школа (а как ее еще назвать?) очень пригодилась мне в дальнейшем при встречах с великими нашими героями-нелегалами и легалами. Тут нельзя раздражать собеседника, самовольно перепрыгивать через красные флажки.
